Audiences

Audiences never show, they already know that you're whispering lies to them. Audiences never show, they already know that you're wasting their time, but you're happy to try again... Несомненно, жизнь Эмерсона Кента окончательно и бесповоротно изменилась с появлением нового босса, элегантного, он бы даже сказал, изящного инспектора, явного любимчика женщин, но не менее явно их отторгающего. Джозефа Чандлера, если быть точнее. Констебль любил смотреть, наблюдать за людьми, их привычками, движениями, мимикой. Каждый раз он их анализировал, думая о том, как делать не надо, а как – наоборот, а затем и вовсе старался их копировать. Но ещё ни разу ничего из увиденного не завораживало с первого взгляда так, как это сделал инспектор в этом его до одурения дорогом костюме. Эмерсон утопал в изящных движениях, запахе, будто Джо – отнюдь не верный служитель закона, а кто-то свыше, кто-то такой, который никогда бы не опустился до такого страшного, жуткого, грязного помещения. До этого Кент каждый свой вечер проводил спокойно. В его маленькой комнатушке горел тусклый, тёплый свет лампы. Как правило, парень читал («Нужно прекратить читать при таком освещении.»), играл на гитаре («Что-то сегодня соседей не слышно.») или просто лежал, уставившись в потолок, размышляя о том, как ему страшно от той работы, которую приходится выполнять каждый чёртов день. («Больше не плакать на публике.») Но теперь всё изменилось. Тусклый свет заменился кромешной тьмой и томными вздохами, стонами, влажными звуками соприкасающихся друг к другу тел. В погоне за идентичными привычками, движениями, в погоне за правдой, правдой того, откуда происходят такие люди, в погоне замены, поскольку нет возможности иметь рядом такого человека. Они – совсем разные, параллельные друг другу – они никогда не пересекутся. Не потому что Кент не пытался. Потому что Чандлер смотрит далеко вперёд, на свет, когда Кенту куда больше нравится стоять в тени. Он сам гоняет себя из угла в угол, по кругу – так он думает каждый раз, когда новый мужчина обнимает его, целует, оставляет засосы на коже, трахает, а на утро Эмерсон просыпается в мятой постели, в дурном, пьянящем одиночестве, чувствуя на своей коже лишь холодный свет. В ванной – запотевшее зеркало, значит, гость ушёл совсем недавно, желая забыть, просто забыть, забыть измену, забыть ошибку, забыть, просто забыть. И забить очередной гвоздь в гроб сознания Кента. Парень проводит ладонью по зеркалу, смывая влагу и бросая вызов самому себе. Сам на себя он смотрит долго, затем морщится от тех странных вещей, которые он снова заметил в собственных глазах, не веря им, но веря миру, который день за днём продолжает выбивать из парня абсолютно все силы. Но Кент, нет, Кент не унывает, он слишком любит этот мир. Раньше, в самом начале своего маленького, секретного безумия он спал только с женщинами. Ему нравилось, как девушки зависели от него, старались сделать всё, чтобы понравиться, чтобы сделать себя лучше. Задумавшись однажды, он понял, что трахает их больше из жалости, а не желания или чего-то более высокого. И чем чаще он сидел за своим столом и наблюдал за инспектором, тем сильнее он убеждался в том, что это именно он хочет стоять на коленях и просить, просить любить, просить ненавидеть, стараться быть хорошим. Когда он впервые целует мужчину, сидя за барной стойкой, он чувствует во рту едкий привкус дыма, лёгкое жжение, а на своём паху чужую руку. В первый раз его трахают быстро, но осторожно, в весело-зеленом туалете, прямо на подоконнике, где окна с жуткой железной сеткой, за которую парень цепляется пальцами и стонет, стонет, стонет, надеясь, что когда он откроет глаза, то смотреть на его искаженное в гримасе удовольствия лицо будет именно инспектор. Но нет. И даже не то чтобы его судьба сложилась плохо, нет. Он понимал, что ему нравилось, как на него смотрели в ответ, как отвечали на его наивные взгляды. Как раньше на гитаре, теперь ему нравилось касаться своими тонкими пальцами струн человеческих тел, изучать их, так же, как визуально («Лишь визуально.») изучает Джозефа Чандлера. Двадцать восьмого июня он обнаружил в ящике своего рабочего стола старый, немного заржавевший канцелярский нож. Первые капли крови с его пальцев были невыразительные, их было мало. Он резал, резал, резал, чувствуя жгучую боль, шипя, но не останавливаясь. Зачем нужны эти пальцы, зачем, когда они не могут прикоснуться к сокровенному телу, к его струнам, когда не могут опробовать их? Какие звуки издают струны тела инспектора? На полу – истерика разливается крохотными каплями крови. На следующий день перебирать бумаги прямо в кабинете инспектора болезненно, даже сквозь пластыри, и Кент временами издавал шипение, на несколько секунд обращая внимание Чандлера к себе. И он считал такие маленькие достижения лучшими со дня своего рождения. Каждый раз, когда он приходил в участок с дикой болью в пояснице, каждый раз, когда он корчился от этой боли на собственном стуле, сотрудники засыпали его вопросами и давали советы по уходу за собственным здоровьем, а иногда и вовсе выдавали всякий бред в виде самолечения всякой дурью. «Вздор,» - думал Кент и делал вид, будто запоминает всё, что ему говорят, в следующую секунду вновь смотря на Джозефа, обеспокоенно складывающего свои вещи в определённом порядке. И Эмерсон повторяет, удовлетворенно кивая в последний момент. Шестнадцатого августа Кент стоял на коленях на собственной кровати, пока очередной мужчина отсасывал ему и делал это достаточно хорошо, чтобы парень выгибал спину от удовольствия, но недостаточно изящно, чтобы это удовлетворяло эстетическое желание парня. Эмерсон встречался с этим мужчиной ещё несколько раз, пока второго сентября он не обнаружил себя лежащим на полу в коридоре своей квартиры. Малейшее движение приносило боль из-за многочисленных синяков и ссадин, благо на лице был лишь небольшой кровоподтёк, красующийся аккурат на скуле. На следующий день на работе детектив-инспектор Чандлер вызвал своего констебля в свой кабинет. Сотрудники обеспокоенно озирались на Кента, отчего тому было ещё страшнее. Внутри кабинета было уютно и темно, только настольная лампа не давала утонуть в темноте. Он начал что-то вспоминать. Звук закрываемых жалюзи вернул его из лодки, в которой он плыл по облакам собственных воспоминаний. Он моргнул. Джозеф подошёл к Эмерсону почти вплотную, и констебль сглотнул, надеясь, что это значит то, о чём он мечтал так давно, но одновременно готовясь к худшему. Сильные пальцы обхватили подбородок парня, заставляя повернуть голову в сторону, открывая вид на пораненную скулу. Выражение лица Чандлера переменилось, и взгляд Кента лихорадочно бегал из стороны в сторону. Парень не осмеливался даже издать какой-либо звук, однако когда инспектор сделал последующее, у Эмерсона отшибло даже желание дышать. Джозеф легко коснулся губами кровоподтека на скуле констебля, заставляя того распахнуть глаза от удивления как можно шире. Секунды растянулись в часы. - А теперь расскажи мне всё, что с тобой произошло, - произнёс инспектор, отстранившись, но не выпуская подбородка Кента из пальцев. И Эмерсон Кент впервые не знает, с чего начать.