Часть 1
25 сентября 2014 г., 04:45
Антон ворочается и посапывает во сне.
— Мхм,– он переворачивается на другой бок и машинально ошаривает ладонью кровать. Голос с утра подводит, скрипит почище старых ставен: — Дауд?
Ответом – тишина. «Никак в окно выпрыгнул» – думает Антон, шумно зевая и почесывая под бородой, тянется на постели. Он сильно, с удовольствием трет глаза, прежде чем сфокусироваться на…
— Блять! – с особым тивианским колоритом вскрикивает Антон.
Оттуда, где, как предполагается, должны быть прикроватные часы, на него с вытянутой морды глядят глянцевые черные провалы.
Требуется порядка пяти секунд, чтобы четкость зрения восстановилась полностью, но холодок все равно успел неприятно прожечь загривок.
— Твою мать, – ворчит под нос Соколов, спуская ноги на пол.
— Чего орешь? – Дауд спускается, попыхивая сигарой. Он любит курить на крыше, пока Антон еще спит.
— А хер ли ты вещи раскидываешь по всей спальне? – неловко огрызается Соколов, еще злой с утра. Правдивым замечание не было, но сейчас ему все равно. — Твой сраный хобот мне спать спокойно не даёт.
— Дурной, – отзывается своим вороньим смехом Дауд. — Как будто противогаза не видел, – он выпускает дым ноздрями и едва заметно дергает бровью: — Или ты о чем другом?
— Заткнись, животное, – проклиная эту формулировку, Антон угрюмо шаркает мимо него и прикладывается к графину с водой.
— Не я же тут метафорами бросаюсь, «сраный хобот», – Дауд не прекращает смеяться над ним, и Соколов фыркает, сдаваясь абсурду ситуации и этому смеху, самым своим примирительным тоном говоря:
— А мог бы и чем покрепче бросить.
***
Вечер тих, мысль Антона – особенно стройна. Нет для ученого ощущения приятнее, нежели от суток продуктивной работы, и Антон сполна наслаждается этой гармонией, вычерчивая последние линии на своей новой схеме. На границах разума маячит знание, что сегодня должен был, кажется, объявиться Дауд – а это не означает ничего, кроме добротного пойла и заслуженного отдыха. Кажется, ничто не способно потревожить его сейчас. Кажется, пока за окном, к которому так некстати повернулся Антон, из самых сумерек не возникает то ли маска, то ли лицо звериное. На этот раз Антон почти сразу опознает уже знакомые темные провалы и потому ругается лишь громким шепотом – еще не хватало, чтобы стража сбежалась из-за этого идиота, – но ничуть не менее от души: — Проклятье, Дауд! Ты меня специально, что ли, пугаешь, сука?! Снимай противогаз, сколько раз повторять! — У меня, дорогой Антон, складывается чувство, – с расстановкой произносит Дауд, стаскивая ненавистный Соколовым противогаз, — будто к тебе китобои как на работу ходят, что ты нас так боишься. Знал же, что я приду. — Знал или не знал, какая разница, – парирует Антон. — Ты бы попробовал такую рожу в окне увидеть или едва проснувшись. — Извини, – не меняясь ни в лице, ни в голосе говорит Дауд, присаживаясь на край его стола. — Дело привычки. Я в этом противогазе уже тридцать лет по улицам хожу, и столько же – ежедневно своих людей вижу. — И кстати, – Антон продолжает перечислять, словно игнорируя его, — на прошлой неделе ты без предупреждения ввалился со следами кровавой драки через всю харю. Уж этого можно не делать? — Ты же понимаешь, что это смешно, да? – на всякий случай уточняет Дауд. Антон упрямо скрещивает руки на груди и строго глядит из-под кустистых бровей. В этот момент он выглядит очень сердитым – частенько мелочи его доводят сильнее всего прочего – но не слишком внушительным для Дауда. И Антон знает это, и потому внутри ярится еще больше, внешне же – сводит конфликт на нет: — Хорошо. Ты прав, это и в самом деле смешно, – он улыбается с какой-то нечитаемой мыслью в глазах, и если секунду назад Дауд считал его милым ворчащим ученым, то от этой улыбки даже ему хочется поежиться.***
Много плюсов у особняка Антона, что ни говори, но Дауд особенно ценит возможность вымыться и не замерзнуть насмерть в первые же минуты после. Топят хорошенько, все мерзнущему Соколову в угоду, а конкретно Дауду – порой хоть голым ходи, посмеиваясь над потеющей стражей. Но после мытья – идеально. Дауд еще думает недолго над халатом, но все-таки противостоит попыткам этого дома изнежить его; он возвращается безопасной дорогой к спальне-кабинету, раскуривая сигару. Там Антона не обнаруживается, и Дауд передергивает плечами, отправляясь на свое излюбленное место на крыше. Удивительно, что Антон еще не начал ворчать, какого черта Дауд тут поселился – было бы очень в его духе. В последнее время он отличался несказанной раздражительностью. Впрочем, Антон не из тех, кто станет легкомысленно пренебрегать удовольствиями – а таковыми, очевидно, являются их встречи. Дауд садится на крыше и погружается в ни к чему не обязывающие мысли, наблюдая за уходящим днем. Даже такой прогнивший город, как Дануолл, может быть прекрасным под золотым куполом неба. Спустя где-то четверть сигары Дауда стучат по плечу; он оборачивается – и чуть не падает с крыши, отшатываясь. — Ага! Ага! Я говорил! Говорил! – почти по-детски не может нарадоваться Антон, снимая противогаз – видимо, оставленный Даудом в спальне. Дауд молчит и почти машинально кладет руку на грудь слева. — Антон, тебе сколько лет? – очень серьезно спрашивает он. — Ну пятьдесят. — Вот и мне пятьдесят. Так что имей в виду, что наш старческий секс может оборваться моим сердечным приступом, – Дауд тянется к нему почти без перехода. — И кстати об этом… Антон согласно хохочет и подает ему руку. По крайней мере, теперь они квиты.
