our reality

Вездесущее солнце печет нещадно, заставляя Бэкхена накинуть поверх снэпбека клетчатую рубашку - не дай бог загореть еще. Где-то между валунами и скалами слышатся громкие всплески и звон, было бы здорово, если это веселятся русалки, ну или что там еще интересное. В двух шагах призывно плещется море, шипя волнами, соблазняя окунуться и смыть с себя липкий пот поскорее, но одному немного скучно, а спящий Чонин проснется только к обеду. Он лежит на песке в одних шортах, почти бронзовый, подтянутый и чем-то напоминает жеребенка (или может жеребца?), но мысль развиться так и не успевает, потому что Чонин недовольно бурчит, что поджарился, и пора бы уже лезть в воду. Бэкхен плавать не умеет, да и воду особо не любит, но Чонин упрямо тащит в воду, чуть ли не подкидывая на плечи. – Хен, не пищи мне так громко в уши, - но все для вида, ведь окунуться все-таки хочется. У Чонина под водой глаза еще ярче светятся, а кожа совсем горячая, что удивительно, потому что Бэкхен моментально леденеет и согреться, несмотря на жалкие попытки научиться плавать кролем, совсем не получается. Мерзнуть ,вообще, Бэкхена не устраивает, но Чонин в подводных очках, кажется, доволен, а старший потерпит. Идти домой совсем не хочется, Чонин ноет, что это, как назло, был последний солнечный день, а потом пойдут дожди, Бэкхен благодарит небеса за то, что дом находится на первой береговой линии, идти всего ничего, но так тяжело, а в глазах от заката все красной рябью расходится. Дом, почти родной, только подзабытый, с маленькой уютной мансардой и выцветшими от солнца обоями, снова встречает друзей спустя столько времени. "Столько времени" - понятие растяжимое, потому что с момента ухода Чондэ, прошло, кажется, столетие, а домик все такой же, как обычно. Будто и не было ничего. Бэкхену кажется, что он немногим отличается от дома, они оба застряли где-то во времени, когда нужно хоть что-то менять: в Бэкхене все предохранители и краны заржавели, внутри сквозняком все углы продувает и согреться так хочется, но от чего-то не получается. Чонин становится неуклюжим, почти деревянным, взгляд бегает по всем поверхностям, Чонин боится. - Все в порядке, эй? Младший, только неуверенно улыбаясь, щурится и идет на кухню мастерски заваривать рамен, ведь это его прерогатива - в день дежурства готовить полуфабрикаты, да и вообще, успешно наработанный скилл. К ночи оба расходятся по комнатам, благо комнат целых 3 и пространства достаточно, даже слишком для двоих, думает Чонин. Который час он не знает даже приблизительно, ведь телефон уже который день валяется выключенным за ненадобностью. Как будто тут теряется счет времени и координация, потому что уже неизвестно, сколько осталось и сколько прошло, ведь тут все по-старому. Приехать сюда снова было неплохой идеей, хен кажется умиротворенным, а Чонину тут слегка одиноко, но он справится. Старший, сопя под нос, читает свои заумные книжки, едва втиснувшись в плетеное кресло у окна. -Хватит мерзнуть, - сверху летит пушистый плед, совсем кстати. Чонин бесцеремонно плюхается на кровать старшего и неловко ерзает, начиная счет с нуля, потому что совместное молчание с Бэкхеном не то чтобы неуютное, просто эта привычка считать все никак не уходит. - Чонин-а, тебе еще не надоело здесь?- Бэкхен встает и, пихая младшего к краю, неуклюже ложится рядом, приходится лежать одним плечом на Чонине, потому что кровать на двоих не рассчитана, а когда-то и втроем на ней лежать удавалось или просто казалось? – Я хочу сказать, мне неловко, что ты торчишь тут ради меня. Со мной все в порядке, правда. Я ведь не совсем вписываюсь в твой круг общения, прости, - Чонину кажется, что ему под дых дали, на прочность проверяя, до того нелепо все прозвучало. Сжимать холодную руку хена с силой почти приятно, он, молча напрягается, а больно почему-то Чонину. - О каком круге ты говоришь, хен? Нет никакого круга, только ты и я - у нас отрезок, – отрезок сокращается до пары сантиметров между губами, кажется, у хена даже кончик носа холодный. Бэкхен силится что-то сказать, внутри него все окна и двери трещат, захлопываются и обваливаются, а он в силах только сжать теплую руку в ответ с немой благодарностью. В открытое окно дует холодный сквозняк, донося такой приятный освежающий запах моря, Чонин готов поклясться, что он даже привкус соленый на языке чувствует, а может, просто слезы внутри копятся, но это неважно, потому что думать о море гораздо приятнее. Чонин думает, сколько же счастья оно принесло людям, сколько надежд и планов в себе потопило и людей погубило, но вот рядом с ним лежит его личное море, и непонятно, то ли подступиться к нему нельзя, то ли он уже завяз в нем, да так, что ни вздохнуть, ни выйти. У моря уже глаза сонные и каштановые волосы смешно взлохмаченны, а еще Бэкхен от холода дрожит и смешно морщится. Кажется, иного выхода не остается, младший обнимает хена, нервно смеется на возмущения старшего и еще пуще наваливается на бок, сдавливая в объятиях. Нервно, потому что чертовски трудно это, товарищи, когда твое личное море само в себе тонет, в воспоминаниях путается, они, конечно, такие теплые, родные – там Чондэ и, вообще, все здорово. В реальности же, лишь Чонин и Бэкхену холодно. Чонин, он тоже теплый, даже горячий, стоит только дотронуться, перестать в себя, как в одеяло укутываться, только не отталкивай. Дожди идут уже который день, и стены дома от пробирающего до костей холода не спасают. Бэкхену снова сводит челюсти от холода, кутаясь во все одеяла и футболки. - Эй, собирая рюкзак, о чем мы вообще думали?! Потому что там много книг, которыми на край и костер развести можно, а у младшего, как обычно, одна еда да гаджеты. К сожалению, на сегодня бесполезные, ибо нет электричества. Раздается гром, изредка вспыхивают молнии, освещая темную комнату, Чонин молчит, а Бэкхену снова холодно. Оба, кажется, думают об одном и том же, но губы упрямо сжимаются, слова в уголках прячутся. У Чонина, кажется, всегда глаза неестественно светятся, даже в темноте на Бэкхена смотрят с ожиданием. Чонин от него ни на шаг не отходит и все время держит за руку, но это скорее предосторожность или привязанность. Старший усмехается своим мыслям раз в десятый, кажется. С тех пор, как Бэкхен научился читать, он всегда дружил только с Чондэ и делить его ни с кем не собирался. "Лучшие друзья с детства"- кажется, так это называется. Рано или поздно, по закону жанра они друг в друга влюбляются: Бэкхен любил Чондэ, а Чондэ Чонина. "Третий лишний"- подходит идеально. Не то чтобы они с Бэкхеном подружились, но Чондэ стал краеугольным камнем в их отношениях. Кто кого любит и недолюбливает, стало неважным, потому что Чондэ был рядом, и все казалось нормальным. Им бы разойтись, после смерти, в разные стороны, а они еще крепче друг к другу прилипли. "Друзья поневоле"- кажется, так это называется. Тосковать вдвоем было гораздо спокойнее. Выключатель и лампа есть, а свет включить не получается, потому что нет этих проводов, соединений, вольтов, как там все работает. Жить как раньше, без Чондэ, тоже не получается. Как-то Чонин пожаловался, что старший ведет себя как ребенок, вечно ноет, за ним постоянно ухо востро держать нужно и, вообще, быть с Бэкхеном ужасно утомительно. - Но я справлюсь, потому что у каждого есть роль: ребенок, взрослый, родитель, кажется такое что-то было. В наших отношениях я буду родителем, ну а ты, хен - ребенок, в любом случае. В отношениях. В каких таких отношениях, Бэкхен даже думать не хочет, но чонинову руку в ответ сжимает и улыбается. Непогода бушует не на шутку, становится немного страшно. - Как он там без нас? Думаешь, весело? – Бэкхен шепчет едва слышно, шепот осколками в кожу впивается. - Я знаю, о чем ты думаешь, хен, но, пожалуйста, хватит мучить нас и его, хватит! Он остался там, и мы ему больше не компания – только обрывки памяти, как он для нас, понимаешь? Наша реальность здесь, вот она, тянется вечностью, холодных дней вереницею. И миры наши параллельные могут сколько угодно скрещиваться и пересекаться, но суть одна – он не один из нас, он жив, и это здорово, – Чонин с жаром выговаривается, его трясет и вообще все паршиво. Не так он представлял другую реальность, "загробный мир" – кажется, так называется. Всхлипы Бэкхена со звуками дождя смешиваются, и что-то паутинками тонкими в углах оседает и переплетается. Отчаяние? Внутри Бэкхена маленький апокалипсис: все ломается, рушится, куда-то проваливается. Чертово мироздание, чертово сердце над ним просто издевается, им бы просто исчезнуть. Им отсюда не выбраться. Разве не он придумал им эту реальность? Бэкхену дико холодно. Чонин истерично смеется. Утро, оно беспощадно, обязательно придет, что бы ни было. Солнце выглядывает лениво, едва играет бликами на поверхности воды, как будто никакого шторма и не было, оно ведь согреет? Белесая рассветная дымка осторожно по полу стелется и пленкой мутной застывает на стеклах. Все еще ветрено. Чонин, ссутулившись, стоит у окна, провожая невидящими глазами еще один день их бесконечности. Он нужен Бэкхену, Чонин это чувствует. Будто мысли прочитав, как в подтверждение, сзади кто-то осторожно обнимает и острым подбородком в лопатки упирается. У Бэкхена руки почти ледяные, Чонин через плотную рубашку чувствует. - Тебе снова холодно, - Чонин поворачивается, беря руки старшего в свои, дышит на них горячим дыханием. У обоих глаза блестят чуть влажно и безмолвно просят прощения. - Ты почти синий, с этими голубыми обоями сливаешься, – Чонин сдавливает смешок и притягивает к себе Бэкхена еще ближе. - Мы просто обязаны перекрасить их в желтый, – Бэкхен отогревается. - Обязательно, – слов больше не нужно, потому что чертовски трудно это, товарищи, устоять перед такими желанными губами с родинкой, которые нежно, но настойчиво прижимаются к твоим так естественно. Вездесущее солнце печет нещадно, заставляя Бэкхена накинуть поверх снэпбека клетчатую рубашку - не дай бог загореть еще . Где-то между валунами и скалами слышатся громкие всплески и звон, было бы здорово, если это веселятся русалки, ну или что там еще интересное. В двух шагах призывно плещется море, шипя волнами, соблазняя окунуться и смыть с себя липкий пот поскорее, но одному немного скучно, а спящий Чонин проснется только к обеду. Бэкхен будит частыми поцелуями младшего, тот лениво щурится, сонно мычит, но лицо подставляет, а как же. Пора устроить заплыв в последний раз, а потом… Кажется, они выбрали поездку в Германию. Сколько дней они так прожили уже совсем неважно, потому что внутри Бэкхена что-то новое, незнакомое, но такое приятное, родное строится. "Любовь" - кажется, так называется. Бэкхен теперь любит холод, нет, не подумайте, просто это лишний повод уютно устроиться в чониновых обьятиях, засунув руки под одежду к младшему. Чонин с улыбкой, обнимает старшего и шепчет, - наконец-то мы счастливы. Они и не думали, что придумывать новый день монотонной жизни так увлекательно. Они и не думали, что быть мертвыми так замечательно.