Знахарка

      В темноте моего маленького домика никогда не пахло страхом. Только травами. Днём свет из двух крошечных окошек чуть разгонит пахнущий лугом мрак, вечером я затеплю лучинку, чтобы не бродить впотьмах. Лишь ночью темнота станет кромешной. Пахнущей травами.       Страшнее всего бывает перед рассветом, когда чернильное небо заползает в дом, оглушая и поражая. Тогда я просыпаюсь, беру кота под одеяло и жду, когда задыхающаяся ночь вновь вздохнёт серым рассветом. И только после этого засыпаю снова.       Но сегодня было не так.       В сумерках утра кто-то постучал в окно. Спросонья, я не поняла, что это было, но кот вывернулся из рук и замер у двери, напряженно шевеля кончиком хвоста. Чужие.       Я вскочила, мгновенно проснувшись, наспех натянула фуфайку и на цыпочках подкралась к окошку, приглаживая встрёпанные со сна русые волосы.       Стук повторился вновь.       – Кто там? – осторожно спросила я.       – Открой, знахарка... Медведь зацепил лапой, еле добрёл... Излечи... Погибаю...       С каждым словом мужчина слабел. На мутном стекле кроваво-алым было отмечено место, где он стучал в окно. Я открыла дверь и затащила гостя внутрь.       Высокий, красивый мужчина. Волосы тёмные, а глаза – синие. Я положила его тяжёлое тело на широкую лавку, чтобы омыть раны. Руки делали привычную работу, а мысли унеслись уж далеко...       Над входом в мой дом висит знак – здесь помогут. Это долг каждой знахарки. Мы не вправе никому отказать от помощи. Это плата за то, что нам известно немного больше, чем другим.       Мой ночной гость знал, куда идти. Может, он живёт в деревне, что за лесом. Или в той, которая на другой стороне болота.       Вода в корыте всё розовела. Тяжёлая медвежья лапа не поломала ему костей, но разодрала наискось всё тело, выпустив много крови. Скоро вместе с кровью вышла бы и сама жизнь, если бы он не набрёл на мой дом. Нечего и дальше тянуть время.       Я приготовила всё необходимое и принялась шить.       Он очнулся после обеда, когда короткий день уже клонился к закату.       – Знахарка, – тихо позвал он с постели. – Спасибо.       – Спасибо скажешь, когда живой и здоровый домой пойдёшь. – Я хлопотала у печи, не оборачиваясь. И так знала, что пока что всё в порядке. – Через три дня ясно будет.       Думала, он ещё что скажет. А он снова заснул.       Мужчина спал весь день. Ближе к вечеру я осторожно разбудила его, чтобы накормить. Горячее тело было по-больному тяжёлое – я с трудом смогла подложить ему под голову ещё одну подушку.       – Как тебя зовут? – спросила я, помешивая суп.       – Олег, – прошептал он, облизывая пересохшие губы.       – А я Милена. Тебе нужно кушать.       Через полчаса уговорами да разговорами тарелка опустела. Самое трудное – впереди. Ночь – время демонов и духов. Здоровым-то они нипочём, но больному Олегу могут навредить. Иногда люди умирают от самой простой раны, от царапины, если в неё проникнет злобный дух. Ночь переживёт – значит, будет жить дальше.       Кот разлёгся в ногах раненого и с интересом наблюдал за мной, прищурив жёлтые глаза. Запах трав, которые я разбрасывала по углам, ему не нравился, но кошачье любопытство удерживало его до тех самых пор, пока я не положила веточку ароматных листьев прямо ему под нос. Теперь я сделала всё, что могла. Через порог никому не перебраться, в окно не залезть, в углу не затаиться.       До самого рассвета Олег беспокойно метался, то терзаемый сухим жаром, то исходящий потом. Потом успокоился и уснул. Болезнь отступила.       Я проснулась, когда он позвал меня по имени. Олег жадно пил, а потом, смущаясь, попросил меня помочь ему выйти на двор. Раны его, воспалённые и красные, сегодня подзатянулись, но от небольшой прогулки вновь стали кровоточить.       – Скажи мне, Милена, – попросил он, осторожно ворочаясь на узкой кровати, – долго ли мне лечиться?       – Когда вылечишься, узнаешь.       Кое-где повязки прилипли к телу, и пришлось долго отмачивать их, а затем медленно отдирать. Олег кривился, но терпел.       – Может, стоит послать весточку твоей семье? – спросила я, с тайным трепетом глядя в его синие глаза.       – Некому, пожалуй, посылать. Если только друзьям сказать, к которым в гости шёл. Эх, решил лесом срезать дорогу! – Олег тяжко вздохнул и тут же поморщился, когда я потревожила рану.       – Что же, тебя никто не ждёт?       Мне слабо верилось, что у мужчины в столь цветущем возрасте нет ни жены, ни невесты. Я отчетливо представила себе большую светлую избу с несколькими ребятишками на руках у красивой матери, дожидающимися отца... Что же это? Уж не моя ли собственная мечта?       – Почему же никто? Родители-то умерли, но друзей в каждой деревне найдётся.       Он не понял тайного смысла моего вопроса, но, тем не менее, ответил на него. Значит, нет у него женщины, которая его ждёт. В груди тоскливо защемило.       Знахарки всегда одиноки. Мы не лекари, уважаемые всеми. Мы не ведьмы, которых все боятся. Мы – стоящие опасно посередине. Слишком близко к ведьмовству, чтобы быть принятыми людьми за своих, но слишком близко и нужно к лекарям, чтобы от нас можно было отречься. Поэтому мы поселяемся в отдалении, чтобы не смущать селян... но чтобы всегда быть рядом, под рукой.       И мужей у нас редко когда бывает. Мало кто захочет жить с ведьмой. Что там у неё на уме? А не подмешала ли она чего в пирог, которым так радостно угощала на празднество? Не приманила ли жениха колдовством? Даже любовники, случись они, и те трусливо удирали ещё до конца ночи. Вдруг заманит колдунья в свои сети...       Я наложила на рану новые повязки – горячие, вымоченные в травах, – а старые швырнула в печь. Не следовало бы мне забывать, что я всего лишь знахарка.       Вскорости Олег уже поднялся на ноги и ходил по дому и двору, придерживаясь стен. Три дня в постели вымотали его, и он с неприятным удивлением ощущал, как слабы его руки и ноги.       – Милена! – крикнул он. – Чуть здоровее стану, забор тебе подниму. Не хватало ещё, чтобы зверь залез.       И он и правда поднял забор. А ещё выпрямил покосившуюся дверь, поправил подтекающую крышу и исправил много других вещей, по которым можно с лёгкостью узнать дом одинокой женщины.       – Собаку тебе надо завести, – сказал он как-то за обедом. Шла вторая неделя его лечения, и, видит бог, я могла бы отпустить его ещё три дня назад, но сослалась на то, что должна проследить за тем, как заживает шрам.       – У меня кот есть.       Кот услышал, что говорят про него, и потянулся у меня на коленях, зацепив когтями платье и замурлыкав. Я погладила его по чёрной шёрстке. Бегает по кустам, а ни одного репья ещё в дом не принёс.       – Кот этот бока себе наел, защитник, – улыбнулся Олег. – А собака и волка отвадит, если надо, и нехороших людей.       – Возьми да заведи.       – И заведу! Волкодава. Эх, Милена, знала бы ты, какой у меня дома Полкаша! Чай, не оголодал без меня, но соскучился, молодой он ещё.       Он замолчал, глядя в окно невидящим взглядом, но я уже поняла: уйдёт. Уйдёт завтра же утром, погостит у своих друзей, которые рады будут видеть его живым и здоровым, и отправится к себе домой, где ждёт его верный пёс и родные стены.       И в глазах что-то щиплет...       – Печку мне не почистишь? Дымит она, чад в избу тянет...

***

      Он и правда ушёл утром. Проснулся чуть позднее рассвета, когда солнышко начало разгонять стелющиеся над стылой землёй туманы.       А я уже ждала его.       Он неловко обнял меня на прощание и тепло поблагодарил. А потом ушёл по сосновой дороге в сторону болот, и словно и не было его здесь никогда.       И всё стало как прежде.       Я держалась почти весь день, но вечером тяжёлый горшок с кашей вдруг выпал из рук и разбился вдребезги, и я села на пол рядом с ним и заплакала. И до чего же стало страшно...       Кот испуганно примчался и начал бестолково топтаться у меня на коленях, неловко мурлыкая и пытаясь слизать слёзы с моих щёк. Глупенький. Да и я хороша, расселась тут. Сейчас каша застынет, и пол я никогда не отмою.       Чего же я ждала? Разве могло выйти иначе? Так оно всегда бывает. Я – знахарка, пора бы уж привыкнуть. Они приходят ко мне больными, и я нужна им. А потом уходят, и забывают обо мне тут же, и никогда больше не вспоминают – пока снова какая-нибудь хворь не напомнит, что живёт за лесом знахарка, которая может помочь.       Слёзы сами собой высохли. Можно подумать, первый раз.       И так прошли мои осень, зима и весна. А в самом начале тёплых дней, когда все деревья покрылись листьями и сосны у моего дома зазеленели совсем свежими иголками, в моё окно вновь постучали в неурочный час.       И когда я открыла дверь, вначале я не узнала его, ведь в спину ему светило жизнерадостное утреннее солнце. Но потом он заговорил, и его слова потонули в теплоте объятий и его запахе.       – Я вернулся, Милена.