Сердце в тысячу свечей

Не бечено...

POV Китнисс

      Из зеркала на меня смотрит незнакомка: слишком нежная, усыпанная розами и, будто, по-детски наивная в этом белом платье, которое пришлось надеть на праздник. Невеста.        «Я никогда не мечтала об этом, не грезила о том, чтобы быть с кем-то парой. За меня все решили. Снова».       Качаю головой.        «Это не справедливо по отношению к Питу, ведь принудили не только меня, нас обоих. Хотя он, вроде, был и не против. До некоторого времени – до того, вероятно, пока в его жизни не появилась Ребекка».       Ревность жжет подобно прикосновению раскаленных углей, и я, как не пытаюсь, ничего не могу с этим поделать. Пит целовал ее, потому что хотел, обнимал – по собственному желанию. Я видела. Я помню.       Всего пару часов спустя я стану его женой. Я люблю его?       Сердце стонет от безысходности, не так должна себя чувствовать невеста в свой самый главный день. Однажды Пит рассказывал о своей матери, которая любила отца безответно и медленно угасала, не найдя крупиц тепла в собственной семье, – неужели меня ждет та же судьба? Нелюбимая, навязанная?       Я привыкла принимать его чувства, как должное, а сейчас, когда все изменилось – когда я сама изменилась! – их у меня забрали. Лишили того, без чего я вряд ли теперь сумею стать счастливой...       Вздрагиваю, когда за моей спиной в отражении возникает Кларисса – капитолийка временами даже не стучится, сегодня, видимо, как раз такой день.       Оборачиваюсь.       – Зачем пришла?       Она складывает руки на груди, хмурит брови.       – Снова исходишь жалостью к себе? – Кларисса бьет по самому больному, отчего я начинаю злиться.       – Если только это – то уходи!       Капитолийка и не думает слушаться. Она подается вперед, наклоняется, упираясь руками по обе стороны от меня, и, глядя прямо в глаза, спрашивает:       – Ты хоть когда-нибудь думала о нем так же много, как он думает о тебе? Когда-нибудь ставила его жизнь выше собственной?       Мне не нужно уточнять, кого она имеет в виду, и от несправедливости обвинения я не на шутку раздражаюсь.       – Это не твое дело, но ради него я пошла на многое!       – Ты отвернулась от него, когда больше всего была нужна!       – Не правда! Ему нужна не я! – тут же жалею о вырвавшихся словах, но их уже не воротишь.       Кларисса отталкивается, отходит, но не сбавляет напора.       – Вот видишь: все твои мысли только о себе. Бедная, нелюбимая Китнисс! Да что ты знаешь о том, кто нужен твоему будущему мужу?       Открываю рот, чтобы ответить, но она не дает, шипит:       – Нет уж, я еще не закончила! Как много Пит рассказал тебе о том, какую цену он заплатил за твою «сохранность»? Рассказал ли что-то вообще? Ты слепая, если не видишь, как он медленно умирает у тебя на глазах!       – Кто бы говорил! Ты, которая все это устроила! Только какая теперь разница? У него есть Ребекка, до меня Питу нет больше дела! – кричу, вскакивая со своего места.       – Не устану поражаться, какая же ты дура, Эвердин! Ты поэтому изводишь парня? Ревность! И снова, снова, снова ты думаешь о себе!       Мне обидно от ее слов, но какая-то крохотная частичка меня все-таки соглашается с капитолийкой, поэтому я решаюсь спросить:       – Что именно Пит мне не рассказал?       Понимаю, что, скорее всего, я ищу ему оправдание, пытаюсь найти что-то объясняющее тот поцелуй между ним и внучкой Сноу, который я видела. Ищу что-то, способное уменьшить мои страдания.       Кларисса вздыхает и долго решает, что именно мне сказать.       – Не всякие пытки это сломанные конечности или плоть, рассеченная до кости. Не каждая боль это истязание тела. Синяки проходят, а порезы затягиваются. Время не лечит только душевные раны: если они чересчур глубоки, то могут остаться навсегда. Или этого «всегда» может не хватить, чтобы человек посмотрел на все иначе…       – Я не понимаю…       Капитолийка качает головой.       – Пит не по своей воле пошел в постель к Ребекке, и, хотя тебе, Китнисс, нравится думать, что виноваты я или он, вспомни о том, что ты могла бы заменить Пита. Спасти не только от объятий Ребекки, но кое и от чего еще…       Мое терпение на исходе, а Кларисса говорит загадками. Наверное, ей и сказать-то нечего, просто тянет время лишь бы позлить меня?       – И от чего же?       Она закусывает губу.       – Если даже чтобы вымолить твою жалость, он не сказал, то и я не скажу, – говорит Кларисса. – Важно другое, сегодня Пит совершит, вероятно, самую большую ошибку в своей жизни!       Кровь приливает к моему лицу, и я инстинктивно сжимаю руки в кулаки. Какая низость с ее стороны назвать нашу свадьбу, пусть и вынужденную, главной ошибкой в жизни Пита!       – Да как ты?..       – Он собирается напасть на президента, – опережает меня Кларисса, понизив голос. – Сегодня! Ты знаешь, что бывает с теми, кто осмеливается на убийство?       – Смертная казнь… – выдыхаю я, не задумываясь.       Калейдоскоп мыслей вспыхивает в голове, одна страшнее другой. Я тут же вспоминаю, как Пит, израненный, лежал на моей кровати в темнице, как я молилась, чтобы он выжил. Как я боялась, что могу остаться без него… Я и сейчас не могу!       Только не Пит! Я не могу потерять Пита!       – Почему? – вопрос срывается, но ответ не важен. Пит не рассказал мне что-то очень важное, что-то из-за чего он теперь готов умереть.       – Из-за тебя, – бросает Кларисса, – он снова спасает тебя! Что у него осталось? Воля? Тело? Только жизнь еще принадлежит ему – но и с ней, он расстанется, чтобы спасти твою шкуру, Эвердин! Ты допустишь это? Позволишь Питу погибнуть ради тебя?       Я трясу головой, с абсолютной ясностью понимая, что не стану раздумывать, чья жизнь важнее: любимый столько раз рисковал ради меня, а я так ни разу и не уплатила ему долги.        «Любимый…»       Почему я не решалась назвать его так даже в собственных мыслях? Я ведь действительно люблю его! И так давно, что он уже стал частью меня, той самой половинкой, без которой не может быть жизни.       – Останови его, Китнисс, – голос Клариссы становится мягким, просящим. – Не дай ему умереть…       – Не дам, – обещаю я.

***

      Миротворцы и Кларисса сопровождают меня к месту, где все свершится.       Я стану женой Пита.       Между нами в последнее время пролегла пропасть, мои слова о ненависти, его покорность и отстраненность – как мы допустили, чтобы Сноу сумел разлучить нас? Что произошло в тот злосчастный вечер между Ребеккой и Питом? Почему он даже не попытался ничего объяснить?       О чем говорила Кларисса, намекая, что Пит страдал в последнее время больше, чем позволил мне увидеть это?       Я задерживаю дыхание, когда вижу его еще издалека: Пит стоит возле дверей, ведущих на дворцовую террасу, и где-то там, снаружи, шумит толпа, пришедшая, чтобы посмотреть на свадьбу «несчастных влюбленных». Внутри разливается тепло, приправленное страхом.       Пит не замечает моего приближения, он смотрит прямо перед собой и, кажется, до крайности напряженным.       – Привет, – говорю я, останавливаясь за его спиной.       Пит вздрагивает и поворачивается ко мне. Я успела отвыкнуть от того, чтобы он был так близко: хочется кинуться к нему в объятия, но вместе с тем слишком боязно сделать это. Он рассматривает меня, и я смущаюсь.       – Это плохая примета – увидеться до свадьбы, – неловко говорю я, пряча взгляд.       – У нас с тобой все не как у всех, – успокаивает меня Пит, и я не удерживаюсь – снова смотрю на него.       Его глаза – моя слабость, а тепло губ, которые касались меня, – самое сладкое, что я когда-либо пробовала… Однако, я замираю от неожиданности, когда Пит вдруг оказывается стоящим совсем близко и, не спрашивая, притягивает меня к себе. Я пугаюсь, стараюсь отодвинуться, но он удерживает меня за руки и накрывает мои губы своими. Ему нет дела, что охрана и Кларисса пялятся на нас, и постепенно и я перестаю беспокоиться – огонь, исходящий от Пита, опаляет и меня тоже.       Прихожу в себя, только когда он отстраняется. Смотрю ему в глаза и тону в сквозящей в них нежности.        «Как же я скучала по тебе, Пит, как же ты мне нужен!».       – Я люблю тебя, – шепчет он, и я хочу ответить, но память зачем-то подсовывает воспоминания о том, как он – вот так же жарко – целовал Ребекку.       И я молчу, не убегаю от него, но и не решаюсь признаться в том, как сильно завишу от него, как невыносимо люблю.       – Пора, – одергивает нас Кларисса, и я не сопротивляюсь, когда она тянет меня в сторону.       Делая вид, что поправляет розы в моей прическе, капитолийка произносит так, чтобы слышала только я.       – Нож у него в рукаве, Китнисс. – Киваю. – Постарайся остановить Пита, пока не станет слишком поздно.

***

      Когда мы с Питом выходим на террасу, я щурюсь от солнца, бьющего прямо в глаза.       На площадь перед дворцом собралось так много людей, что они похожи на цветной океан, расплескавшийся вокруг. Президент аплодирует нам вместе с остальными и, едва мы приближаемся, тянется, чтобы обнять меня.       – Мистер Мелларк, мисс Эвердин, я рад быть гостем на вашем празднике, – произносит он, – сегодня ваш день!       Пит рассеян и отстранен, а я исподтишка поглядываю на его руки – выискиваю нож, но тот запрятан так искусно, что я даже допускаю мысль о злой шутке, устроенной Клариссой.       Безгласая девушка, по случаю наряженная в пышное платье, приносит два кольца, разложенные на зеленой подушечке, и я наблюдаю, как Пит берет свое, чтобы символично надеть мне на палец. Его руки горячие по сравнению с моими, но нежность, даже неосознанная, сквозит в каждом движении.       У меня самой все выходит абсолютно неловко: от волнения не удерживаю колечко, и оно, звякнув, описывает узор у ног Пита. Охаю: упавшее кольцо одна из самых плохих примет на свадьбе и такая… похожая на правду! Неужели, это знак свыше, предупреждающий меня о том, что задуманное Питом осуществится?        Он опускается передо мной на одно колено, сам поднимает упавший кусочек золота и возвращает мне. Мои руки трясутся, но я все-таки окольцовываю Пита.       – Объявляю вас мужем и женой, – говорит Сноу, и зрители поддерживают его дружным криком. – Можешь поцеловать свою жену, Пит…       Он мой муж… А я его жена. Две половинки…       В Двенадцатом мы бы, непременно, испекли хлеб и произнесли клятвы любви и верности, но здесь, в Капитолии, все проще, к тому же, многие уверены, что мы с Питом уже были женаты, а нынешняя церемония – дань уважения к Сноу.       Рассматриваю Пита, когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня. От него пахнет розами – как и от всего здесь, а еще… страхом. Я улавливаю этот аромат, даже несмотря на то, что не могла бы описать его в точности, – мне и самой страшно не меньше, в том числе и за жизнь Пита.       – Не делай этого, прошу тебя… – молю я, когда губы Пита почти касаются моих.       Я жду, что он догадается – мне известны его планы, но вместо этого лицо теперь уже мужа искажается как от боли. Пит быстро, но холодно целует меня и тут же отстраняется. Поворачиваюсь к нему, чтобы попытаться объяснить свои слова, однако не выходит – толпа ликует так громко, что остается лишь кричать, а этого я сделать не могу.       Сноу, развернувшись к народу, рассказывает о том, как символичен наш с Питом союз, но я не свожу глаз с любимого и подмечаю резкую перемену, случившуюся в нем. Подсознательно я улавливаю момент, когда Пит решает действовать: он тянется к запястью, нащупывая рукоять оружия, и мое сердце, кажется, ускоряется в разы.       Он чуть вертит головой, осматривается, а я, как молитву, одними губами повторяю его имя. Едва его взгляд доходит до меня, я использую это, повысив голос:       – Не делай этого!       Пит недоуменно сводит брови, но не отказывается от своей задумки.       – Прости меня, – шепчет он и отворачивается.       С ужасом, почти паническим, я осознаю, что до рокового мига остаются секунды. И решение приходит само: я не дам Питу умереть – не позволю! Он считает, что президент достоит смерти? Что ж, я принимаю его выбор. Только сделаю все сама.       Долги надо платить!       С криком я бросаюсь вперед и обхватываю Сноу за плечи – перед нами пропасть, в которую мы отправимся вместе. Отталкиваюсь, готовая отдаться полету, но внезапная вспышка боли опаляет спину. Успеваю подумать о том, что это нож Пита прошелся по мне, но практически сразу это становится не важно.       Острые ступени впиваются в бока и бьют по рукам, жалят ноги, пока я кубарем лечу вниз. Мир трясется и вращается, вызывая тошноту.       А потом резкий удар прекращает мое движение: тело распластывается у основания лестницы, и чувство такое, что ни единого неповрежденного кусочка не остается на нем. Болит все, кроме души: с извращенным удовольствием я вижу лужу крови, растекающейся рядом со Сноу; его шея выгнута, а глаза – ставшие стеклянными – смотрят сквозь меня.        «Получилось, Пит…» – рождается в сознании слабая мысль, и тут же темнота окутывает меня, как одеялом.       В звенящей тишине я слышу только гул ниоткуда взявшихся барабанов – они как гром, среди неба, не предвещавшего дождя. И крик – безумный, животный вопль, пронзающий мое сердце, – Пит зовет меня.       Предпринимаю попытку пошевелиться, но это вызывает лишь вспышку адской боли, забирающий у меня все силы. Я проваливаюсь в пустоту.

***

      Открываю глаза уже в больнице: мерный писк оборудования, запах карболки и боль в правой сломанной руке – они мои спутники на протяжении последних двух недель. Меня не выпускают отсюда, хотя и повторяют, что я не пленница.       Революция победила.       Я убила президента.       Но повесят за это, скорее всего, Пита.       Ему предъявлено обвинение в покушении на убийство. Гейл сказал, что до суда Пита заперли в одиночной камере, и я не теряю надежды, но исход процесса никому не ясен.       Несколько дней назад состоялась показательная казнь нескольких приближенных Сноу: трех его советников, внучку и около десятка постоянных обитателей дворца расстреляли за попрание конституции Панема и преступления против его жителей. Кларисса оказалась в числе погибших – лично Финник Одейр, победитель Игр из Четвертого дистрикта свидетельствовал против нее и добивался вынесения смертного приговора.       Вчера я виделась с Прим – мой Утенок жива и здорова, красива и весела. Мы проплакали почти все время встречи – не могли нарадоваться тому, что все позади.       «Пит»? -- верчу кольцо, которое никто не посмел у меня отобрать, – символ того, что я теперь замужняя женщина.       Я считаю дни без него и не перестаю повторять, что именно я столкнула Сноу с той злосчастной лестницы. Все без толку – каждый, кто присутствовал на площади, видел, что Пит достал нож – след от него до сих пор не до конца затянулся на моем собственном теле.       Я не знаю, как буду жить, если Пита казнят. Скорее всего, просто не буду – без него я не смогу.       – Привет.       Поначалу мне кажется, что у меня галлюцинация. Он стоит на пороге больничной палаты, осунувшийся, с немытой головой, и темные круги пролегают под его глазами – и все-таки это Пит. Мой Пит.       Любимый. Единственный.       Открываю ему объятия – ту руку, которая не затянута в гипс, и Пит шагает мне навстречу, стискивает так сильно, что того и гляди затрещат кости, но я не жалуюсь, наоборот, безумно улыбаюсь и обнимаю, как могу.       – Как тебя выпустили? Гейл сказал, суд только завтра!       – Знаю, он обещал мне.       – Зачем?       Пит выглядит смущенным.       – Если бы меня все-таки решили прикончить, у тебя не было бы шанса что-нибудь с этим сделать, навредив себе, – признается он.       – Оу! – только и выдыхаю я. – А сейчас? Тебя отпустили?        Пит присаживается на край кровати, но не выпускает моей руки: наши пальцы переплетены, и каждый боится отпустить другого.       – Все закончилось вчера. Меня осудили, Китнисс. Покушение на президента. Но все-таки не убийство – это, фактически, спасло мне жизнь, ты спасла мне жизнь…       Кажется, только сейчас я замечаю, что слушала его, затаив дыхание, и с шумом выдыхаю, ощутив огромное облегчение. Наклоняю его голову к себе и целую в лоб, слезинка скатывается по щеке, но это от счастья.       – И что теперь? Что будет… – заикаюсь, не сразу набираюсь смелости, чтобы задать свой вопрос. – Что будет с нами?       Пит смотрит внимательно и ласково, это дает мне надежду.       – Мне разрешили уехать из Капитолия, – произносит он. – Приказали вернуться в Двенадцатый…       Пит тоже сбивается, он ведь знает, что наш дистрикт изменился под бомбами, сброшенными Сноу. Он знает, что «дома», таким, как мы его помним, уже нет.       – Это пожизненная ссылка, Китнисс… – Пит касается моего кольца, – мне страшно просить, но я должен: ты поедешь со мной? Навсегда, Китнисс?       Я соглашаюсь, не тратя на раздумья ни секунды – целую его в губы, и Пит отвечает, его рука ложится мне на затылок, и пальцы путаются в моих волосах.       – Я люблю тебя, Пит, – шепчу то, что так долго хранила на сердце.       Он, не разрывая поцелуй, повторяет и свое признание.       – Я тоже, Китнисс, люблю тебя. Люблю, больше самой жизни…