Небо для солнца

Дождь смывал грязь нашего шумного города. После ливня всегда пахло чистотой, что временно скрывала слои пыли городской суеты. Я любила лишь аромат, застревавший в моем носу, когда я терпеливой походкой шла под деревьями и вдыхала запах свежести природной красоты. Я иногда трясла костлявые веточки, походящие на тонкую ручку младенца, что тянулся к тебе, а ты ласково обхватывал его ладошку своими большими пальцами. Я подбежала к пушистой березе, первую ветку, что была обклеена мягкими листьями, потрясла, и с нее наивными слезами слетели капли невысохшей росы. Она нежно коснулась моего лица, так и застыв липким прикосновением на моих щеках. В этот момент я улыбалась. Когда я пришла в школу, увидела одноклассников. Я думаю, если бы их лица имели вкус, они бы были кислыми, как переспелый лимон, и даже сладкий сахар не изменил бы тягучего послевкусия на языках тех, кто успел вкусить тот самый переспелый лимон своими губами. Девушки и юноши были опустошенными. Они уныло лежали на партах, с их волос капала вода, аромат которой сохранился после дождя. Я единственная выделялась из этой серой толпы, и лишь я не оставила свой зонтик высыхать в конце класса. Я единственный человек в этом кабинете, кто мечтал, чтобы одежда, пропитанная дождем и лесным ароматом зелени, не высыхала. Поэтому я присела за свою последнюю парту возле окна, откинулась на спинке стула, опрокинула голову назад и обмотала шершавый шарф, что грел мою шею, вокруг носа, ведь он высыхал медленнее всего, а пах приятно. Наслаждение… Меня привыкли не замечать. Меня в каком-то роде считали сумасшедшей. А разве справедливо считать ненормальным того, кто рад каждой секунде своей жизни? Сумасшедшие вы, те, кто презирает всё, что с вами происходит! Вы даже дождь ненавидите. Хотя дождь очень ласков с природой и человеком. Через пять минут в класс зашел учитель, а еще через десять – новый одноклассник. Нас заранее предупреждали, что он – инвалид. И я снова оказалась сумасшедшей, когда обрадовалась новости о новом человеке в своем классе. И да-да, я совершенно не обратила внимания на слово «инвалид». Оно меня не пугало. Я не покрывалась мурашками по всему телу. Я ждала его, как и любого, самого обычного Человека. Пока «инвалида» представляли классу, я не открывала глаз. Я боялась, я лишь боялась, что он будет такой же, как и все, кто сидел вокруг меня. Я не хотела, чтобы он жил внутри серого круга и толкался среди массы, что раздувается с каждым днем сильнее, раздувается до такой степени, что скоро лопнет, а когда лопнет, от нее ничего не останется, даже резины, что осталась бы разбросанной на полу, если бы взорвался воздушный шарик. А лучше бы, конечно, хотя что-то подобное резине, но чтобы Оно Было. А этого, даже этого резинового и искусственного в них не хранилось. Они не скрывали, что они внутри Пусты. - Кто желает, чтобы с вами сел новенький? – спросила нас преподаватель. Никто не отзывался. А я, не поднимая век, всё также видя перед собой тьму неизвестности и предвкушения, радостно крикнула: - Желаю! И он сел. Тихо, не привлекая внимания. Бесшумно совсем. Мой нос учуял причудливый запах. Аромат не дорогостоящего парфюма или долговечного коньяка. Этот новенький пах дождем. Как и я. - Тебе нравится дождь? – осведомилась я шепотом, повернув голову в сторону своего соседа. - Я даже куртку не снял, чтобы мысленно ощущать себя на улице, а не в этом душном классе. - Да, - я потрепала его за кожаный рукав куртки. – Кожа впитывает запах намного дольше, чем любой другой материал. Забавный такой. Домовенок… Его кучеряшки как маленькие улитки, спрятавшиеся в свои домишки, сидели на голове. Я слегка коснулась одной прядки, и она запружинила под напором моего пальца, будто он прыгал на батуте. Как смешны мои сравнения, и как мил бы человеком рядом со мной. Одни его волосы говорили, нет, они кричали: «Я простой человек, самый обыкновенный, и именно поэтому я – особенный!» Одет он был просто: кожаная куртка, промокшая под дождем, свободные темные брюки с еле заметным клетчатым рисунком, белоснежная рубашка, следовательно школьной форме, поверх которой не туго завязан и болтался галстук. А глаза… Какие же они глубокие. Я сравнивала их с тем же небом, которое каждый день менялось. В независимости от цвета, темного или светлого, оно сияло, оно было покрывалом нашего города, и никогда оно не бросало меня, грело, цвело. Мой незнакомец смотрел на меня, и я видела внутри его глаз облака – пушистые, как пена для ванны, и недостижимые, потому что как бы я ни хотела удержать ту самую пену для ванны в своих руках, она проходила мимо моих пальцев и растворялась в воде, и я никак не могла понять, какую загадку она хранит. Его глаза были такие же. Белые-белые. Он был слепым. - Расскажи о себе, - сказала я ему как-то. С момента нашего знакомства мы всегда были вместе. Прошел месяц, кажется. В классе его презирали, как и меня. Но мне плевать. Я, наверное, стала ближе к небу. - Я слепой, - ответил он равнодушно. – Этого достаточно? - Расскажи о себе, - повторила я спокойно. – Не о своих недостатках и неудачах, а о себе самом. Он рассказать не смог. Домовенок промолчал. Однако я не сдавалась. Если он не расскажет мне о себе – я расскажу ему о нем. В этот день я попросила его об одном: побыть со мной. Когда я, обхватив его под руку, вела по коридору и держала его, чтобы он не упал, я спросила: - Погуляем после школы? – мой голос звучал слабо и наивно. - Надолго? - Совсем нет, - ответила я ему и улыбнулась, когда он согласно кивнул головой. На самом деле я ответила себе в голове на его вопрос так: «пока не взойдет солнце». Он был слепым, и он не разбирался во времени, он не различал, когда садилось солнце, когда оно просыпалось, и вообще, когда оно сияло. Значит, всё в моих руках, и лишь когда я захочу, взойдет наше солнце. После школы мы пошли в парк. Можно сказать, что я пошла в парк, а Он просто пошел. - … и мне надоело обучаться дома, я решил связаться с обществом, но оно меня не приняло, - говорил юноша. Ветер перебивал порой его слова. Он был настолько силён, что сбивал нас двоих с ног. Домовенок взял меня за руку. Крепко вжался пальцами в мою холодную ладонь своей такой же ледяной ладонью. Но холодная ладонь плюс холодная ладонь равно два теплых сердца? - А разве я – не общество? – обиженно сказала я, потянув Домовенка за собой. Мы разлеглись на траве под старым дубом. Точнее, юноша облокотился о твердый ствол, а я примостилась у него на плече. - Ты выше общества, - обожающе выдохнул он. Тогда я впервые его поцеловала. Мой слепой друг был терпеливо рад. Он сдерживал свою радость, ведь он привык казаться твердым, как тот же древесный столб под его спиной. Однако играл свою роль Домовенок недолго, двумя ладонями обняв мои щеки, он будто специально навалился на меня всем весом, а губами кусал мои губы так, словно молчаливо доказывал, что это искренность, а не наигранность. Его губы были сладкими. И знаете, хоть и в глазах его всегда была белая бесконечность, белая холодная вечность, весь Домовенок, с головы до ног, был теплым, и от него постоянно шел жар, как от зажженного зимой камина. И небо в его глазах не менялось в отличие неба над моей головой. Его небо было чистым, и его никогда не портила непогода. С тех пор прошло больше года. Каждый день мы проводили вместе. Мы жили одним воздухом, а люди, что дышали им же, были для нас никем. - Может, уже домой? Я чувствую, что уже темнеет, - предположил Домовенок. Мы лежали под нашим деревом, и я тайно молчала, что стемнело как два часа назад, а мои наручные часы тревожно пищали, загораясь цифрами: «22:34». - Нет, еще светло. - Странно, а я замерз. Это солнце совершенно не греет, ты не замечаешь? – с ноткой игривости проговорил юноша. Я развернула его лицо к себе и ювелирно поцеловала, как стеклянную игрушку, что рассыпалась осколками прямо на моих глазах. - Знаешь, почему солнце не греет? – спросила я. - Почему же? – шепнул мне на ухо он. Я усмехнулась: - Потому что белые облака постоянно прячут солнце за собой, и у него нет времени для того, чтобы греть людей. Потому что его глаза стали моим небом, а я стала его солнцем для его отчаявшейся души. И я обещала Домовенку, что когда-нибудь, спустя годы, он ответит на мой вопрос: «Расскажи о себе», и я буду слушать его рассказ до самого рассвета, ведь об этом юноше можно говорить несчитанные часы. Он был слепым, но он не был пуст, как все остальные. Хотя с их возможностями видеть они могли бы обогащать себя внутренне, а они, напротив, опустошали. Он поцеловал меня, и мы так и уснули под деревом, замерев в той же позе: позе солнца, спрятанного под пеной своих облаков. Еще через год, когда учеба подходила к концу, а я шла под руку с Домовенком, моя одноклассница насмешливо сказала, не стыдясь присутствия юноши: - И каково это – с инвалидом встречаться? - Инвалид не тот, кто слеп, - вмешался в разговор он. Как-то парень нашел место, где стояла девушка, высоко вздернувшая курносый нос, и указательным пальцем дотронулся до ее груди: - Инвалид тот, кто имеет сердце, но не включает его. Сомкнув свои пальцы в замочек, мы пошли в парк, снова же, под наше дерево. И когда мы медленной походкой направлялись к определенному месту, юноша произнес в восторге: - А я вижу, я вижу, понимаешь? С твоим появлением я стал видеть какие-то яркие блики. И я верю, что скоро эти блики превратятся в твое лицо, - он погладил меня по щекам и губы его, дрожа, застыли на моих в самом нашем чувственном поцелуе. - Расскажи о себе, - хрипло попросила я. - Ты стала моими глазами, моей энциклопедией жизни. И клянусь, я выиграю свою болезнь. Я больше не инвалид. Осталось это доказать, вернув свое зрение. - Ты говоришь не о себе… - Именно, что о себе, - любезно признался он. – Потому что я – это ты. Я полюбила его. И это не удивительно. Солнце всегда любило небо, каким бы невыносимым оно не было. И солнце всегда будет греть небо, когда оно будет покрываться серыми облаками грусти. Потому что солнце – это небо, а небо – это солнце. А любовь – это то, когда холодное, объединившись с холодным, дает тепло.