Нежность

Вся нежность вселенной в тебе одной, спящей. Лишь в такие моменты ты кажешься настоящей. Просто ровно дышишь, смотря на повторе цветные Из ночи в ночь сны, где молекулы в нас иные, Где кошмары не страшные, и кофе всегда горячий. Знаешь, вся нежность мира в тебе одной, спящей. Я теперь ночами совсем не сплю - бессонница. Знаешь, твоей нежности слишком много - ... колется. (с)Марта Яковлева

Эрик заботливо, как можно аккуратнее и легче касается щеки спящего Алана, невесомо обводит линию губ, скользит пальцами по подбородку, осторожно поглаживает ямочку между ключиц. Хамфриз чуть хмурится, но потом все же улыбается, так и не пробуждаясь от своего зыбкого, как пески пустыни, сна. У Слингби щемит где-то глубоко внутри, где-то там, где давно уже пусто и холодно, где вообще-то и не должно ничего быть, но так отчаянно бьется, рвется наружу, и он закусывает губу, чтобы, не дай Смерть, не взвыть от бессилия и нежности, бесконечной нежности, перехлестывающей через край. Бережно сжав тонкую ладошку Алана в своих руках, Эрик подносит ее к губам и легко целует. - Спи, Алан, спи. И пусть твои сны будут светлыми. Он так и сидит, не отпуская руки, смотрит на спящего юношу и думает, безостановочно думает, чтобы еще такого сделать, как суметь не потерять самое ценное, что у него когда-то было, есть и возможно скоро уже никогда не будет. Алан почти бесшумно выдыхает, длинные темные ресницы дрожат, на них застыли так и не пролитые слезы, волосы совсем растрепались. И он такой весь болезненно-хрупкий, бледный и тоненький – совсем не похож на себя обычного. Та нежность, та слабость, та невинность, что сейчас он излучает – невозможно не заметить, и они наполняют Эрика до краев, комком встают поперек горла, дрожью отдаются в руки, которым дать слабину Слингби может лишь вот в такие моменты. Только вот в такие дни, ночи, когда Алан отходит от приступов, и сон его тяжел, Слингби может видеть его настоящего. В обычные дни Хамфриз старается все и всегда держать под контролем, даже во сне он всегда собран, губы сжаты в упрямую тонкую линию, брови сведены на переносице, и он сам натянут, как стрела, готов вскочить в любую секунду. Но только в такие болезненные периоды восстановления, когда у него уже нет сил не то, чтобы держать под контролем, а элементарно дышать спокойно, Эрик может видеть Алана таким, какого себя он скрывает ото всех других. "И боже, - думается Слингби, - я ужасный собственник, раз не хочу позволить кому-то еще видеть Алана таким." Хамфриз переворачивается на другой бок, улыбается, и на выдохе шепчет, почти бесшумно выдыхает: - Э… рик. – улыбается теплее, тонкими холодными пальчиками сжимая в ответ ладонь Эрика, но так и не просыпается. Шинигами скорее понимает, чем чувствует, как по его щекам бегут слезы. Нет, он не плачет. Он просто не знает, как их остановить. - Прости, - говорит Эрик и наклоняется к Алану. Невесомо и легко целует. Не потому, что боится разбудить, а потому, что нежность фонтаном плещет, разливается в воздухе, солнечными лучами золотит каштановые пряди у виска, капельками дрожит на длинных черных ресницах, пичужкой рвется из груди. Эрик отстраняется и смотрит куда-то в сторону, все еще чувствуя, помня, зная губы Хамфриза. От юноши пахнет смолой, солнцем и почему-то корицей. А у поцелуя отчаянно-соленый привкус с капелькой горечи, отчаяния и надежды. - Спи, - вновь повторяется Слингби, гладя пушистые мягкие волосы, - спи. Он выдыхает, откидывается на соседнюю подушку и бездумно смотрит в потолок. Устало потирает виски, достает сигареты и зажигалку и закуривает. Последние лучи игриво скачут по комнате, солнечными зайчиками отражаются в стеклах и зеркалах. С улицы доносится аромат свежих булочек и приближающего дождя. Алан счастливо фыркает во сне, губы поджимает в упрямую тонкую линию, сводит брови. Эрик совсем не смотрит на него. Абсолютная безграничная нежность медленно тает в воздухе, оставляя привкус горечи на плотно сомкнутых губах…