Безумная

Ни кольца, ни хуя. Лишь первоклассный плагиат оленя с кляксами букв в переплёте рогов. Marry me — хуерре ми. Спонтанность — старая дура в потёртом пальто. Владу сотрясают «спонтанные» рыдания под перезвон бокалов в соседних комнатах. Слезы высушивают кожу лица, как солнце курагу. Хочется протереть лицо косметическими салфетками с запахом крема против морщин, но одолжит ли их Катерина, если она скажет её отцу «нет»? Влада тянет рукав свитера Мирона к запястью, скрывая от своего взгляда татуировку. — Тебе будет восемнадцать в марте… — в сердцевине слов разламываются ядра надежды. — Или ты совсем мартовская кошка? — Я курю, как депрессивная неврастеничка, и трахаюсь, как блядина, — выходит из объятий химика, делая уверенный шаг вперёд; пробирает дрожь. Он не держит — он — не брат, не склонен к ограничению передвижения и насилию. — И мои девяносто девять процентов принадлежат Петьке. — У тебя ко мне есть хоть что-то? — в путеводителе по её чувствам можно запутаться на раз. — Скандалы, — не задумываясь. — Мне не стоит больше зарекаться? — Нам же вполне хорошо было на сеансах расслабляющего секса, зачем всё усложнять? — Потому что я хочу заниматься любовью с любимой, — выделяет голосом, — женщиной, женой, — где-то на стыке слов звучит почти признание. — Между нами даже не было каруселей, — открыто намекает на то, что они ни разу не были за пределами его квартиры. — Любовь рассчитывается в каруселях? — в нём самом, кажется, заводится смертельная «парковая игрушка» — он не контролирует свою злость, которая затемняет зрачки на тон чернее. — Вот именно, что любовь рассчитывается… — Вот так вот всё и закончится? Во дворе запускают преждевременную, тестовую серию салютов. Они не громче его сердца, разрывающего пульсирующим биением грудь. — Вот так… Посадка на рейс одиночества заканчивается. Декабрь утратит себя через десять часов. А Мирон обязательно переживёт этот полёт; просто закажет бутылку виски у стюардессы.

***

Они по разную сторону баррикад — стола. Влада остаётся у Мирона Дмитриевича, потому что Петька просит провести этот новый год по-семейному. — Владик, останься с нами, — этого вполне хватает, чтобы остаться в одних квадратных метрах с мужчиной, которому была дана отставка. Уют — «по-семейному» — для Влады в скандинавских тонах — в блендере смешивают Арктику, лёд, изморозь и небо цвета кобальта. Благо шампанское искрится песками Сахары. В тёплом шампанском плавают размокшие кругляшки от праздничной хлопушки, и «прилежная» ученица не напивается до скоротечной, но рецидивной амнезии. По трезвости она может составить конкуренцию всем присутствующим с лжевесёлыми лицами. Мирон флиртует с апельсиновой девушкой — веснушки разлиты каплями масла на её лице, — в откровенном платье; они смеются неподобающе громко для не наступившего года. И Влада улыбается ему, когда тот не больно задевает её взглядом. Новый год разрывается фейерверками, и все синхронно бросаются к бокалам с игристым. Химик не специально задевает бутылку шампанского, и жидкое, полупрозрачное золото впитывается в нежно голубую рубашку и брюки. Он подворачивает рукава и вытирает салфетками одежду. — Пап, это ей предназначено? — гомон голосов стихает именно в тот момент, когда Катерина задаёт очень даже удобный вопрос. Дочь придирчиво смотрит на татуировку, сравнивает её с Петькиной. В семье оленей-то прибавилось. — И что ты ответила? — Катя поворачивает голову к Владе, сидящей рядом; в глазах у неё Кай складывает из льдин — «ненавижу». — Да, — она решает поиграться с пшенокудрой. — Родственнички, привет, — поднимает бокал, — дочка, — обращается к Катерине, — этот глоток за тебя. Мирон Дмитриевич застывает, прекращает застёгивать пуговицы на манжетах рубашки. В нём буря противоречий раскалывает под орех сердечный клапан. Он явно зол — побелевшие сжатые кулаки дают венам пропороть кожу рук до локтей, намеренно дотронуться до кулаков — сломать пальцы. И к нему лучше без бронежилета не подходить — изрешетит; Влада — мишень номер один. — Поговорим? — он вырывается из оцепенения, встаёт с места. Апельсиновая девушка забывается на счёт раз. Катерина подаёт невербальные сигналы ненависти всем телом. Петька понурый после разогретого комнатным теплом шампанского. Всегда так с ним… Пьёт хуже, чем трахается. А Влада не делает абсолютно никаких встречных Мирону движений. Злые химики — хуже ядерной бомбы. — Поговорим, — его голос ближе, он у неё в правом ухе. Резко отодвигает её от стола (ноги отрываются от пола, она в его невесомости), хватает под руку (она в его власти) и ведёт к лестнице на второй этаж (она на его члене, не стерпит же). Кто-то из присутствующих включает «Голубой огонёк» на всю громкость. — Мне тридцать четыре года, я взрослый мужчина… — он довольно чёрств, — со мной игрульки не прокатят, безумная, — он подавляет её, — в особенности, если в это втягивается моя дочь, — он имеет её в рот словами. Влада пытается спрятаться от Мирона за сигаретным смогом. Она не отвечает. Ей нет дела до того, что ему без шести лет сорок, а на Катерину так вообще положить большой и толстый. Между ними повисает трёхминутное молчание и пелена белокурого удушающего дыма. Мирон Дмитриевич проявляет заботу о здоровье ученицы — тушит сигарету двумя пальцами. Он заходит за её спину, и Владе тепло рядом с ним, словно он натёрт обжигающим скипидаром. Так славно, что «Голубой огонёк» на всех мощностях. Платье рвётся по неровному контуру на позвоночнике; там нет застёжек, чёрт с этим. Закрывает глаза, чтобы ощутить его в себе сполна, обостряет воспалённые чувства. Гнущийся хлыст прокладывает удар алой полосой, словно росчерком помады на хрупкое стекло, через всю спину. Он раскупоривает в ней талант беспрекословного подчинения; она почти не дышит под плетью. — Это поможет мне, безумная, — стирает её губы в долгом поцелуе. — Я хочу забыть тебя, — вгрызается по-волчьи зубами. — Я не принимаю слабых девушек. Побудь слабой, — раздирает в кровь губы. Он хочет забыть её. Так сильно, что теряет адекватность. Влада терпит терзания плоти, не представляя, откуда в ней столько смирения. Наверное, она действительно позволит забыть себя. Толчки в ней неимоверно сокрушительные, обездвиживающие. Напоследок. Прощальное. Она ни слова не говорит поперёк.

***

Брат материт в первый день нового года. И этот год не станет новым после такой перебранки. Он останется солиться в рассоле прошлых проблем. Никто не останется прежним. Петька. Мирон Дмитриевич. Катерина. Влада. Вл – ада. Так много ада в одном имени.