Безумная

Катерина звонит в середине октября. — Владик, ты только не откажи, если она позвонит, — Петька застыл в её сентябре заботливым отцом с татуировкой (всё-таки Джокер с коляской) на правой лопатке. Кирилл Петрович. Октябрь покрыт сухой, старой краской. Он весь рассыпан. Город болен ангиной; водостокам всё сложно сглатывать и переваривать лужи. Влада не отказывает приехать к шести часам вечера в квартиру Мирона Дмитриевича, чтобы посидеть с сыном Петьки. Она опоясывает шею шарфом Дани, влезает в старые ненужные джинсы (дети… кто их знает), стучит «мужскими» ботинками по паркету. Взгляд выхватывает напоследок нити лесок под потолком. Они голые, без фотографий, как зубные нервы; фотографии убраны в коробку из-под обуви. Так бывает, если лето наскучило и смылось дождём.

***

У Катерины красивые лопатки; это подсказывает платье с глубоко декольтированной спиной. Катерина слегка расплылась после рождения сына (Влада даже злорадствует; сама-то осталась худой, впалой, острой), но лопаток жир не коснулся. Волосы остались прежними — золото ржи уходящего солнца. Движения стали легче, плавней. Материнство значительно прибавило ей веса в глазах Влады. — Отец должен вернуться к девяти, — она останавливается на секунду, обдумывает, — если хочешь, то я могу сделать так, чтобы вы разминулись. Я позвоню ему заранее, узнаю где он, они… — Это лишнее. Мы же не дети. — Как знаешь. — А ты куда? — На благотворительный вечер, — она продевает в дырки ушей изогнутые серёжки с рубином в центре. — Попробуем собрать достаточные суммы для лечения лейкемии у детей. — Бог в помощь, — Влада равнодушна к меценатству; слишком эгоистичная, безразличная. — Показывай Кирилла Петровича. — Он у нас получился спокойным, почти не плачет. Тебе его только покормить через два часа, я сцедила молоко в бутылочку, — Катерина пользуется стандартным набором слов стандартной мамы. — В холодильнике есть мамин пирог с лимоном и грецким орехом, на случай, если захочешь перекусить. Кирилл точная копия Петьки в младенчестве. В нём нет ничего от Катерины. Абсолютно. И глаза не те, и волосы не те. Она бы не прочь подружиться с ним, когда тому исполнится семь или восемь лет. Петька в квадрате — это ли не предел мечтаний… Влада провожает Катю взглядом до машины с террасы, на которой курит. Чужие дети её мало волнуют, они никогда не смогут конкурировать с сигаретами. Да и спит Кирилл Петрович; ей-Богу. Катерина целуется с каким-то холёным мужчиной в идеальном пальто. Целуется, не устанавливая рамки, переходя границы Владиного понимания — её язык вылизывает всю полость рта. Эти девочки-девственницы с единственным парнем в кармане такие опрометчивые. Влада чувствует себя победителем.

***

— Твоя дочь стала шлюхой, — Влада знает, что такие слова имеют определённую цену. — Мне Петьку жалко. Такая травма. Пощёчина расходится трещиной по щеке; таких пощёчин трещин много у греческих статуй в законсервированных временем парках. Влада улыбается (кто платит, тот и улыбается; это не запрещено правилами). За стеной у ребёнка прорезается голос. — Не думал, что наша вторая встреча пройдёт именно в таком ключе, — лицо Мирона повёрнуто к окну. За окном прошлогодний октябрьский дождь продавливает асфальт. Он помнил её ту, осеннюю, а теперь… Что теперь? — Пошла вон! — желваки под бородой затвердевают в напряжении, будто он готов к ответному удару. — Ты просто не заметил, — Влада рвёт все струны разом; они отпружинивают ему в грудь. — Это нормально, ведь мы все немного шлюхи. Я, ты, твоя жена, твоя дочь, Петька, Даня. Все мы, повязанные друг на друге. — Чтобы через минуту тебя здесь не было, — он уходит в другую комнату. Влада выдыхает. Она вмиг излечивает его от зависимости к себе. Нужно было ещё в том сентябре сказать магическое, избавляющее от всех последующих проблем — «твоя дочь — шлюха», чтобы не становиться заложницей жутко странных отношений с учителем, чтобы она не была для него той осенней. — Прощай! — в спину Владе, выходящей из дверей квартиры.

***

Они лежат в кровати. Голые, взмыленные. — Я всё равно останусь в семье, Владик, — Петька проводит губами по виску Влады. — Какая бы она не была, у нас ребёнок. Влада не узнаёт своего друга, который не держался за вольных, блядовитых женщин. Он был дерзким, свободным, заострённым. А теперь… Весь до ужаса правильный, приторный. Херов пиздострадалец. — Нам стоит прекратить дружбу. — Ты прав. Ты не тот. — Все мы стали не теми, кем были год назад.

***

— Пиздец мне, Даник, — она вваливается к брату в объятия; ещё не остывшая от секса с Петькой. — Теперь у меня есть только ты. Он оставляет её. Все оставляют. Кроме брата. Влада находит в Дане своё разнузданное спокойствие и редкий сон.