(in)human

Получить разрешение на приватный визит без свидетелей было несложно. Магическая буковка “L” означала безлимитный доступ к чему угодно, личный пропуск в любую адскую дыру. Даже в такое тухлое место, как лос-анджелесская тюрьма на окраине города, ветхая как сама смерть. Ниа представляется наёмным агентом L и предъявляет документы. Прыщавый парень в очках тщательно их изучает, сверяя с данными на компьютере, пока неразговорчивый надзиратель бесстрастно ощупывает Ниа на наличие потенциально опасных предметов. Ему протягивают ручку и кусок пожелтевшей бумаги. Он подтверждает, что несёт полную ответственность за пребывание с опасным преступником наедине, и ему выдают ключ в камеру Бейонда. Без дополнительных вопросов, ведь могучая "L" не знает пределов. Жаль только, что за ней стоял неудачник. Ниа делает шаг вперёд и оказывается в личных покоях Бейонда Бёздея, кровожадного убийцы. Для тюрьмы, в которой и так не хватает мест, иметь свой собственный блок с пустыми, неиспользуемыми, закрытыми на замок камерами, было кощунством, но предлагаемые взамен деньги Ватари затыкали начальству рот. Мнения Бейонда, конечно же, никто не спрашивал. Металлическая дверь захлопывается за Ниа с грозным лязгом, и слышится поворот ключей в замке. Как приговор. Он идёт по тёмному коридору, окружённому с обеих сторон пустыми камерами. Звук его шагов глухо раздаётся в пахнущем старым камнем помещении. Воздух, плотный и липкий, нагло заползает в глотку и наполняет лёгкие сгустками висящего здесь зловонного мрака. Услышав незнакомые шаги, Бейонд притворно радостно взвизгивает, и всё помещение в одну секунду заливает режуще-яркий электрический свет. – Да ведь у меня гости, – ласково приветствует он, всё ещё держа руку на выключателе. Затем рука резко соскальзывает и мёртвой хваткой цепляется за решётку. Бейонд с наигранным любопытством всматривается в приближающуюся фигуру. И тут он присвистывает.

***

После провалившейся попытки самосожжения, Бейондом очень рьяно занялись врачи. Месяцы в реанимации, интенсивное лечение, пересадка кожи – он даже не успевал приходить в себя между десятками пластических операций. Момент, когда к нему по-настоящему вернулось сознание, не подлежит словесному описанию, а только звучит как звериный рёв где-то внутри, барахтается в его внутренностях как огненное чудовище, рвущее сердце пламенными когтями. В первые дни после возвращения в мир живых Бейонд вёл себя предсказуемо буйно. Его раздражали эти свеженанесённые заплатки на его изуродованную плоть – глупые попытки жалких людишек склеить его – и он всячески пытался содрать их, разорвать миллион наложенных швов. В результате, его напичкали анестетиками, как бешеную собаку, и привязали к больничной койке на последующие месяцы. А когда перевели в камеру – надели смирительную рубашку, чтобы не ковырял швы. И тогда Бейонд бился о каменные стены камеры лицом, чтобы содрать их, и кое-где у него это получилось – некоторые из швов разошлись, оставляя шрамы. Бейонд напрягал надзирателей, им не хотелось находиться с ним рядом, поэтому за смены, которые им приходилось проводить, наблюдая за приговорённым, платили в полтора раза больше обычного. Тюремные надзиратели – люди, привыкшие к бесконечной вербальной агрессии и угрозам, исходящим со стороны заключённых; не в редкость для них получить и струю мочи в лицо от какого-нибудь урода за решёткой. Но к присутствию Бейонда их подготовить не могло ничто. Казалось бы, их должно было радовать его постоянное молчание и замкнутость в себе, изредка сменяемая дикими припадками истерического хохота и метаниями по камере. Но, скорее, они предпочли бы вербальный понос и оскорбления, нежели настолько полное и искреннее игнорирование человеческого присутствия. Только единожды Бейонд обратился напрямую к дежурившему надзирателю. Сначала он несколько минут заходился в диком хохоте, что-то нашёптывая себе под нос, что-то, что его очень веселило, вот только веселья в его смехе было мало. А затем вдруг уставился прямо на надзирателя своими слепыми глазами и вкрадчиво прошептал: – Я хотел превзойти L, но всё, что из меня получилось – это плохо прожаренный шашлык. И он снова заходился в этом безумном смехе, уже не замечая побледневшего надзирателя, который смотрел на всё это полными ужаса глазами и силой удерживал своё тело от желания побежать прочь отсюда к чёртовой бабушке.

***

А теперь Бейонд всматривается в красные пятна среди кромешной тьмы, там, где, должно быть, стоит гость. Человеческое зрение утратило свою функцию после травмы, а вот дар шинигами продолжал разнообразить чудесные будни Бейонда. Он даже сначала думает, что у него двоится в его слепых глазах, столько красных циферок человеческой жизни парит над головой Нэйта Ривера. Ведь здесь-то люди мрут как мухи. – А ты не похож на L, – задумчиво начинает тот, всматриваясь в лицо Бейонда. – Ты – лучше, – добавляет он. Он делает шаг и почти вплотную прижимается к решётке. Бейонда такая наглость начинает забавлять. Он почти чувствует чужое тело своим. Приблизив своё лицо к шее Ниа, он медленно вдыхает в себя его запах, почти касаясь, предупреждая – но тот не вздрагивает. – Зачем ты пришёл? – Пообщаться. Понервировать L, – руки Ниа медленно ложатся на металлические прутья, в нескольких сантиметрах от пальцев Бейонда. – L умер... – L проиграл, – возражает Ниа.

***

О Бейонде Ниа узнал из предсмертного письма Мелло. Тот со всеми подробностями изложил дело о серийных убийствах ББ в запертых комнатах, рассказал историю безумца, терроризировавшего Город Ангелов летом 2002 года. Мелло говорил о нём, как о своём выдающемся, искусном предшественнике, вполне достойным L и проигравшем из-за одной единственной ошибки. Бейонд недооценил пешку L. Но он никогда бы не узнал о своём позорном поражении, если бы его тело не оказалось настолько сильным в сопротивлении смерти и горело бы чуть-чуть быстрее, лишь самую малость... Проклятая трапеза огня. Пламя лизало его тело, вгрызаясь в плоть, принося невыносимую боль, от которой он метался как дикий, раненый зверь, срывая голосовые связки, вбиваясь в стены, чтобы ослабить огненную хвать – тщетно. А когда огонь наконец раскрыл свою жадную пасть, чтобы полностью поглотить свой ужин, эта никчёмная невежда, Мисора, ворвалась в комнату и спугнула огненное чудовище. Бешеное пламя в комнате 404 ожесточённо ласкало плоть Бейонда, разгораясь безумным желанием в Ниа. Оно будило в нём все человеческие инстинкты, заводило этот блядский оркестр из подростковых гормонов. Он хотел Бейонда настолько физически, насколько это вообще могло быть возможно. Дитя шинигами, наблюдавшее за жизнью сквозь призму смерти из глубины своих обречённых глаз.

***

Всё, что на нём надето – это чёрные джинсы. Чёрные пряди лезут в глаза. Руки скользят по решётке, задевая прохладные пальцы Бейонда. Бейонд выжидает – что же ещё выкинет этот сумасшедший мальчишка? Но Ниа сейчас мало волнует, что там себе думает Бейонд, у него у самого ни одной связной мысли в голове, лишь дикий, дьявольский восторг. Потому что Бейонд охуителен. Он просто нечеловечески красив. Вряд ли так выразилась бы среднестатистическая девчонка с липкими от помады губами, но для Ниа он был всем, что когда-либо входило в его субъективное понятие красоты. Он был так же красив, как стихийное бедствие, как нервный срыв, как опасный зверь, которого нужно, необходимо приручить; как ключевая деталь в решении проблемы. Как сама проблема. Его обнажённая грудь покрыта многочисленными рубцами, в его глазах больше жизни, чем в игральной комнате для детей, в них больше смерти, чем способен носить в себе человек. Пальцы Ниа настойчиво лезут сквозь решётку и ложатся Бейонду на грудь, скользят вниз по впалому животу, и снова возвращаются вверх, ощупывая, исследуя; из приоткрытого рта Ниа вырывается ошеломлённый выдох. – О, ты пришёл, чтобы полапать меня, – мягко констатирует Бейонд. В его голосе слышна воистину эловская задумчивость. – Свои извращенские замашки тебе L передал по наследству или сам додумался? Знаешь, он тоже... любил странности. Бейонд запрокидывает голову и громко смеётся. Его смех ударяется о решётку противоположной камеры, отталкивается, и разносится по помещению как подстреленная тень. Ниа выжидательно смотрит на него. Смех резко обрывается, и на несколько мгновений повисает режущая и неприветливая тишина. – Ну так не стесняйся, подойди ко мне, Нэйт. Я знаю, у тебя есть ключ. – Допустим, – соглашается Ниа. Он достаёт ключ из кармана и флегматично роняет его на свою расслабленную ладонь. И продолжает бесстрастно полировать Бейонда взглядом. – Медлишь? Боишься, что укушу? – уже с ноткой нарастающего безумия шепчет Бейонд. – Нет. Ключ поворачивается в замке один раз, другой, и замок слетает.

***

Когда Бейонд понял, что его план превзойти L провалился, его единственной целью стало найти смерть. Он не мог покончить с собой, как бы ему этого ни хотелось – он не будет убегать так скучно, так трусливо, так бессмысленно. Сгореть заживо ради идеи было самым естественным, что Бейонд мог себе позволить, потому что его жизнь не стоила ни гроша. Но вскрыть себе вены потому, что идея обломалась, было так же абсурдно, как попытка вывернуться телом наизнанку. Поэтому он ждал. Днями напролёт он предвкушал, как в один день подхватит мучительную, но смертельную болезнь. Или поперхнётся блевотиной. Или Кирочка наконец узнает, как плохо себя вёл Бейонд, и пошлёт ему привет в виде сердечного приступа. Он не нарывался, не пытался намеренно перемёрзнуть в камере. Он ждал. Ждал, когда нечаянная, нелепая смерть накроет его. И она нашла его. Ниа знал, что Бейонд балансирует на грани жизни и смерти. Не сумев сжечь себя до конца, он не мог покончить и с этой маленькой историей – всем смыслом и позором его никчёмной жизни. И Ниа пришёл, чтобы помочь.

***

Он приоткрывает решётчатую дверь и делает шаг к Бейонду, оказываясь в опасной близости от преступника. Тот стоит неподвижно, руки безжизненно свисают по бокам. Затем правая дёргается, и пальцы мягко, но цепко обхватывают мальчишку за подбородок. У Ниа выдох задерживается лишь на долю секунды, но отточенный слух Бейонда улавливает каждую деталь. Кончики пальцев скользят по лбу, щекам, губам, изучая, оценивая. – Какого цвета у тебя глаза? – в голосе слышна лёгкая хрипотца. – Серые. Бейонд усмехается. – Симпатяжка. Ниа склоняет голову на бок, с любопытством вглядываясь в Бейонда: – Поиграешь со мной?

***

Сироты в доме Вамми по большей части делились на две категории: тех, кто прилипал к одному из воспитателей или воспитанников, в поисках мамочки, и тех, кто не испытывал никаких привязанностей, потому что им это было чуждо. Таких было большинство, и Ниа относился к их числу. Вот только загвоздка в том, что родители у Ниа были большую часть его сознательной жизни и давали мальчику всё, что ему было нужно. Кроме родительской любви, конечно. Какая мелочь. В дом Вамми шестилетнего мальчика привёл сам L. Факт, неизвестный практически никому. Исключение из правил. Маленький риск. Никто, кроме Ватари и Роджера, не знал, что L частенько навещал дом Вамми, и что визиты его заключались в приватных уроках для Ниа. Такой привилегии не удостаивался больше никто, и это немного пугало владельца дома, но он позволил L контролировать ситуацию. Ведь в Ниа было всё, что нужно было L от настоящего наследника. Почти. После раскрытия одного крайне запутанного дела, L сделал то, что практиковал не часто - приехал на место, где совершались преступления. Им оказалось богатое поместье супружеской пары – мужа-физика и жены-хирурга, которые вот уже не первый год совершали небольшие преступления во имя науки: эксперименты на живых, завершающиеся вонючей кучкой трупов. L приехал под обличьем журналиста в очках и кепке – фоткал всё подряд, особенно внимательно останавливаясь на по-настоящему интересующих его местах, манерно жестикулируя руками, размахивая пропуском и отшивая всех на ломаном английском с итальянским акцентом, когда к нему с вопросами приставали полицейские. Но единственное, чего не заметил цепкий взгляд лучшего в мире детектива – это мальчика, сидящего в углу. Сына застреленной полицейскими пары. Его вообще никто не заметил. Одетый во всё белое, он сливался с бледными стенами и мебелью, а размазанная по белому полу кровь отвлекала внимание. L подошёл ближе и присел перед ребёнком на корточки, удивлённо рассматривая неожиданное явление. Поджав одну ногу под себя, согнув вторую в колене и положив на неё подбородок, мальчик пальцем выводил на полу какие-то символы. Не подняв на L и взгляда, он не слишком заинтересовано спросил: – Ведь это красная ленточка навела тебя на верный след, да? На переезд в приют для гениев Ниа почти никак не отреагировал. Лишь составил список необходимых для него предметов (игрушки, по большей части) и часами сидел в своей комнате, ни с кем особо не общаясь. Он был вежливым ребёнком, отвечал на все вопросы, но что-то было в его движениях, в манере говорить, во взгляде, в конце концов, что ясно давало окружающим понять, что их присутствие нежелательно. Поначалу Роджер считал, что это последствие пережитой травмы – смерть родителей и их предсмертная деятельность, но как выяснилось, Ниа мало поддерживал контакт с родителями и привязанностей не испытывал. Некоторые считали Ниа высокомерным, но он не питал чувства превосходства над другими, просто находил подавляющее большинство людей неинтересными. Однако, это настолько естественное, ненаигранное пренебрежение и было самым неприятным для окружающих. И если уж совсем начистоту, ребёнок вызывал сомнения и опасения даже у L, ведь речь шла об обеспечении безопасного будущего для общества. Один наследничек уже выкинул забавный трюк. Что же ожидать от ребёнка, которого не знаешь ни на йоту? Мелло к нему приставили чисто из расчётливых соображений, скормив тому байку о потенциальном наследстве, чтобы хоть как-то контролировать этот непредсказуемый и плохо изученный механизм. А самое интересное – это работало. Они отлично дополняли друг друга, и сквозь вечное соперничество кое-где даже пробивался косой луч симпатии – латентной со стороны Мелло и осознанной, спокойно принятой со стороны Ниа. Даже L никогда не удалось подобраться к Ниа настолько близко. Ниа не выдавал этого ни одним жестом, ни интонацией, это нельзя было проследить ни в одном из его взглядов. Но это чувствовалось в воздухе, он буквально был пропитан некой эмоцией, которую L кожей ощущал в присутствии Ниа. Эта эмоция – отсутствие уважения. Ниа не нужны были его советы, ему не нужно было подробное изучение методики L, ему хватало наблюдать за ходом развития дел L и делать собственные выводы. И чем больше L наблюдал за ним, чем глубже впускал в свою жизнь, тем меньше интереса Ниа проявлял в его сторону, тем вежливее обрывал любые попытки вторжения в личное пространство.

***

Личное пространство с треском лопается под давлением жара, исходящего от двух тел, в чьих венах сейчас течёт кипяток. Руки стягивают непослушную одежду, липнут к телу, так, что даже больно от прикосновений. Цепкие пальцы находят свободу, которой им мало, всегда будет мало. Губы тянутся к приоткрытому рту, насилуя, провоцируя мокрые всхлипы, жадно всасывают кожу на внутренней стороне бедра. Язык толкается в узкую щель, дыхание сбивается к чёртовой матери, кожа на локтях в кровь стирается о каменный стол. Бейонд ненасытен, он повсюду, и синяки на бледных худых бёдрах начинают темнеть. Потому что мало, недостаточно, нечеловечески – хочется. И мощно так, что рвётся дыхание, кровоточат лёгкие, мясорубит мозг. Он позволяет всё, отдаваясь животному наслаждению в руках, покрытых рубцами. Насаживается по самое сердце. От кайфа сносит крышу. Вдалбливая Ривера в каменный стол, он трахает саму смерть. Своё поражение, своё ненавистное проклятие – дар шинигами. И всё потому, что его мамашу когда-то чпокнул какой-то сукин сын, свалившийся с небес, чьего имени он даже не знал. Но он чувствует, что с каждым толчком он приближается к спасению, всё ближе к жизни, всё выше над пропастью. Он горит в экстазе.

***

Каждую среду в камеру Бейонда поставляли глину – для лепки. Больше всего ему нравилось лепить части человеческого организма, что, впрочем, было предсказуемо - с ранних лет он испытывал особый интерес к анатомии. У него получались превосходные штуковины в виде кишечного тракта, мозга, печени, женской репродуктивной системы. Более адекватные работы тюремный персонал прибирал к рукам для продажи или чтобы порадовать близких. Бейонду было плевать на судьбу своих милых игрушек - дьявольского творца интересовал только процесс. Ниа приходил к нему по четвергам. Обычно он лежал на койке Бейонда часами и наблюдал за действиями его рук. Пальцы скользили мягко, жёстко, гибко, уверенно. Бейонд потерял зрение во время пожара, но пальцы обрели своё собственное. Ниа не мог оторвать взгляд, не в силах даже моргнуть. А затем Бейонд слушал рваные вдохи и выдохи, мучительно медленно терзая его тело, пока Ниа судорожно комкал в руках его чёрную футболку. Иногда Ниа специально заказывал глину низшего качества, с примесью, и наблюдал, как она рассыпалась в руках Бейонда. Он знал, что даёт Бейонду это маленькое хобби, и хотел контролировать уровень удовольствия, получаемого им. Он хотел, чтобы оно хоть и косвенно, но всё же было связано именно с ним. Всегда. Каждый день. Влечение зашкаливало, далеко переваливая за физический уровень куда-то в бездну чёрт-знает-чего. Будет ли жив или мёртв один из них, для второго это будет неважно. Можно было покончить со всем прямо сейчас, но люди – это животные, а животными, ну что ж – ими движет инстинкт. И им всегда мало. Вот только Ниа не хотел больше, он не хотел ближе. Он получал всё. Даже когда Бейонда не было рядом, он был в Ниа, пульсировал в каждой клетке его тела, смешавшись с кровью в его венах. И шептал ему оттуда, рассказывал сказки о маленьком мальчике с глазами смерти, который хотел победить, но был сломлен рукой справедливости.

***

– L был у тебя? – Ниа лежит на каменном полу среди разбросанных пуговиц, слетевших с рубашки, которую Бейонд сорвал с него полчаса назад. Светлые пряди разметались по полу. Губы припухли от чужой грубости. Бейонд сидит на койке, облокотившись о стену. Его глаза прикрыты. – Он приходил ко мне только однажды, – речь Бейонда обрывается. А затем он продолжает, обращаясь скорее к себе, чем к Ниа. – Я учуял его, как только он приблизился к камере. От кого ещё будет шманить за милю всей этой тошнотворно сладкой гадостью, которой он заедал горечь своего предназначения? Каждый день он сталкивался с мрачными реалиями мира в виде горя, в виде крови, в виде трупов. Сожженных, удушенных, повешенных, отравленных, застреленных. В этом мы с ним были похожи, вот только я устал раньше. Он рьяно боролся со злом и сокращал число подонков во что бы то ни было, пропуская завтрак, обед, ужин, пренебрегая сном, дружбой, сексом, мною. А теперь гниёт в земле, забытый миром.

***

L подошёл к решётке и вплёл в неё свои пальцы. Просто стоял и долго смотрел на Бейонда. От него исходили вибрации непоколебимого спокойствия, от которых тому хотелось свернуться в комочек и заурчать. L пришёл, чтобы показать Бейонду, что он здесь, с ним, что он оценил его игру. Но так же, что он здесь, с ним – в тюрьме – потому что Бейонд пошёл по дурной дорожке – пошёл против справедливости – и теперь платил за содеянное. Хотя L знал, что Бейонд не мог иначе, знал, что его проклятие не позволило бы ему идти нормальным путём. Он только не знал, во что именно всё это выльется, и когда Бейонд сорвётся; поэтому он был здесь, как понимающая рука матери на голове ребёнка после ночного кошмара. Вот только кошмар Бейонда продолжался всю жизнь. Бейонд посмотрел на него и увидел то, что всегда хотел знать, всегда, до того момента, как проиграл: L умрёт совсем скоро. И он наверняка догадывался об этом. Может потому и пришёл... попрощаться. С самого детства Бейонду было сложно понять этот мир, но знание того, что в нём есть L, успокаивало. А теперь ощущение могильного холода, липкого одиночества коснулось его своими паучьими лапами. Сквозь приближающуюся дурноту он вскочил с койки и подошёл к L. Он бы рухнул на пол от слабости, если бы не решётка, в которую он вцепился так, словно от этого зависела его жизнь. Может и зависела. – Насмотрелся? Но ответа не последовало. L опустил голову и закрыл глаза, упираясь лбом в холодный металл. Бейонд почувствовал, как сгустился воздух вокруг них, услышал, как кричит L - хотя в помещении по-прежнему оставалось тихо. Через несколько минут послышались медленно удаляющиеся шаги. А когда дверь за L захлопнулась, сознание Бейонда накрыл самый тёмный ад – умерла ещё одна часть его жалкой души. Он тогда пролежал в лихорадке несколько дней, а затем продолжил влачить своё животное существование. Осознание того, что он оказался человеком, с самыми обычными чувствами и слабостями, вдохнуло в него ещё немного жизни. Хоть и поганенького качества.

***

А теперь у самых ворот смерти стоит он, загораживая путь. Его маленький ад на земле. Скрипит решётка, звякают ключи в замке. Ниа поворачивается, чтобы уйти, но его останавливает безжизненный голос Бейонда: – Ты подожжёшь меня? Ниа оборачивается не сразу. Он всё смотрит и смотрит на Бейонда. Пытается понять, показалось ему или нет, что этот придурок сейчас с ума сойдёт, если не услышит ответ, так ему это важно. Не показалось. Ниа разворачивается и идёт к выходу. – Нет, – бросает он на ходу.

***

На следующий вечер у Ниа гости – Роджер притащился из Англии. Он кладёт перед Ниа копию списка посетителей тюрьмы Лос-Анджелеса, в котором каждый четверг гордо и пунктуально красуется имя Алана Дэйвиса. Алан Дэйвис – псевдоним, который использует Ниа, представляясь наёмным агентом L. – Зачем тебе это? – строго, устало спрашивает старик, когда-то готовивший Ниа на должность преемника L. В своё время он готовил и Бейонда, вот только как-то хреновенько у него вышло. Ниа сидит за письменным столом, повернувшись к Роджеру профилем. На нём синие джинсы и чёрная футболка. Белая прядь спадает на глаза, прикрывая их, так что Роджер не может разглядеть его реакцию. И тут его плечи начинают подрагивать. Роджер хмурится. Затем брови его недоуменно ползут вверх. – Ниа, ты хорошо себя чувствуешь? Ниа издаёт какой-то приглушённый звук, и больше не в силах себя сдерживать, начинает смеяться в голос. Ему так смешно, что он не может остановиться, и это уже больше похоже на истерику. Роджер сначала теряется, затем пытается рвануть к нему, чтобы встряхнуть за плечи, но тут смех обрывается, Ниа оборачивается и пристально смотрит на него. Роджера от его взгляда начинает неприятно мутить, и он непроизвольно делает шаг назад. – Уходи, Рувье, – холодно произносит Ниа. – Тебе здесь нечего делать. Старик не знает как реагировать. Только мелькает мысль, что самые страшные опасения L сбылись. Он надевает шляпу и, сделав шаг вперёд, тревожно смотрит на Ниа, чьё внимание уже опять переключилось на груду бумаг на столе. – Да хранит тебя Бог, мальчик. Уголок губ Ниа ползёт вверх. Роджер делает несколько шагов назад, затем поворачивается и уходит прочь.

***

В камеру Бейонда Ниа входит ровно два часа спустя. До четверга ещё шесть дней. Бейонд сидит на стуле, запрокинув голову и уставившись в потолок. – Пришёл по мою душу? – равнодушно интересуется он. – Ты догадался? – ласково соглашается Ниа. Он подходит к Бейонду и ловко усаживается к нему на колени. Мягко целует в губы, затем подносит к его рту своё запястье и говорит: – Пей. Бейонд окидывает его слепым, внимательным взглядом, и отмечает: – Я было подумал, что ты проникся романтичностью и решил умереть вместе со мной во имя любви. Но шинигамские твари шепчут мне, что ты умрёшь не сегодня. И даже не завтра. Какая досада, – Бейонд задумчиво проводит пальцами по запястью Ниа. – На тебя яд не действует? – Конкретно к этому у меня иммунитет. Ведь нужно же было как-то пронести смертоносное оружие через охрану. Пей, – повторяет Ниа. Бейонд берёт его запястье в руки и подносит к губам, проводит языком вдоль пульсирующей вены, и, прикрыв глаза, вгрызается зубами в нежную плоть. Отравленная кровь течёт в его рот, стекая по шее, капая на каменный пол. – Ты же не думаешь, что я пришёл исцелить тебя? – скорее со скуки заговаривает Ниа. Ведь Бейонд и так всё понял. Конечно, понял. – Ты снова горишь – посмотри на себя. Притворяешься, что с радостью встретил смерть, а сам крадёшь последний кислород, потому что не успел надышаться. Я пробудил в тебе жизнь, чтобы забрать её. Ты мне позволил сделать это. Ты проиграл. Я превзошёл тебя. Бейонд продолжает смотреть на него, губы искажает кривая улыбка, она стоит Бейонду больших усилий и получается плохо. Руки безжизненно свисают по сторонам, пальцы судорожно подрагивают. Вдохи даются с трудом, цепкие лапы смерти сжимают грудь, он начинает хрипеть. Ниа успокаивающе кладёт руку ему на голову и проводит ею по волосам. Спустя несколько мгновений всё кончается. Рука Ниа соскальзывает на обнажённую грудь Бейонда, под которой больше не чувствуется жизнь, только приятная прохлада; он прикасается к ней губами.

***

Ниа выходит из тюрьмы, прижимая к груди разорванное запястье, с которого всё ещё капает кровь. Ветер треплет белые пряди, серые глаза холодно всматриваются вдаль, туда, где тучи тщательно скрывают слепящее солнце. Кинув последний взгляд на старое здание, он садится в машину. Впереди у него вся жизнь.