Что нужно Богу

Айзен — Бог, он в этом уверен. Он вершит судьбы, пока в воображении, пока строя планы, уменьшив мир до размеров шахматной доски и разместив на ней чёрные и белые пешки… только пешки… других фигур и быть не может: ты либо Бог, либо остальное, у остального нет различий. Мысли о собственном превосходстве вызывают приятную дрожь в теле. Айзен расслабляется, откинувшись на спинку трона. Чужое реацу возникает совсем ни кстати или… -Ты что-то хотел…Гин? – Бог не соизволил приподняться и открыть глаза, он слышит лёгкие приближающиеся шаги, сопровождаемые шелестом косоде, ядовито-сладкое реацу становится ощутимей. Холодная ладонь опускается на лоб повелителя. Айзен не отстраняется, не отдёргивает руку — Гин может делать многое из того, о чём другим и думать не позволено. — Только узнать, как себя чувствует Айзен-Сама, – говорит так, словно обеспокоен, но слишком вежливо и слишком тревожно, чтобы можно было поверить. Айзен и не верит, Гин и не пытается переубедить, растягивая губы в привычной опасно-приветливой улыбке – да, я люблю играть, я ВСЕГДА на сцене, но, даже зная, что моё лицо – маска, а слова — ложь, Вы не приблизитесь к истине… Вы – это не к Айзену, определённо… Когда Гина хватают за тонкое запястье и тянут на себя, он на мгновение теряет самообладание, резко втягивая воздух, словно перед прыжком в воду. Айзен любит напоминать, Кто главный, особенно, Гину. Гин любит, когда Он напоминает, поэтому забывает, снова и снова… Сорвать маску… невозможно… слегка приподнять, только слегка, так, чтобы веки дрогнули, а губы разомкнулись чуть больше, чем для змеиной ухмылки, выпуская полу-стон-полу-вздох – это во власти Айзена… только в его… власти, что особенно приятно. Сильные руки, сжимающие талию – очередная демонстрация положения «хозяин – раб хозяина», Гин подавляет смешок, решая играть свою роль до конца, в конце концов, они оба знают – не хозяин и не раб. Слегка приподняться, глубоко вдохнуть, впустив в лёгкие воздух и опуститься, прогнувшись в спине от нахлынувшей волны боли и удовольствия. Не раб, от рождения и до смерти, подобно арранкарам, укрощённым силой и страхом, но раб на время, только здесь и сейчас. Это возбуждает и раздражает одновременно, подобно мыслям о мире, который будет твоим, но ещё не твой… а он… будет ли он?.. Гин судорожно вдыхает, бросая удивлённый взгляд на Айзена. Чужеродное реацу грубо вливается в тело, сжимая внутренние органы, стискивая горло, теперь и вдох и выдох даются с трудом. Тонкие пальцы впиваются в плечи бога, царапая до крови. Поток реацу не прекращается, и новая волна заставляет согнуться и стиснуть зубы, подавляя крик. Серебристая чёлка падает вниз, прикрывая глаза. Гин замирает. Айзен чувствует неровное, горячее дыхание на своей груди. Он не торопится, наслаждаясь моментом и с извращённым удовольствием перебирает в голове увиденное: Гин удивлённый… неподдельно удивлённый… с расширившимися на мгновение зрачками… Гин, борющийся с болью, обнажив белые, плотно стиснутые зубы… Гин, склонённый, припавший к его груди, словно беззащитный, новорождённый арранкар, Гин истинный… Приподнять маску ещё больше… или даже… снять… совсем снять... оставить без защитной лжи, добраться до самого главного, до самой сути, чтобы схватить и не отпускать, подчинив полностью и без остатка. Айзен толкается бёдрами вверх, напоминая, кто берёт и кто отдаёт, заставляя Гина двигаться. Горячо, душно, в ушах начинает звенеть, а перед глазами темнеет и расплывается. Не можешь привыкнуть к новым ощущениям и взять под контроль чувства, рвущиеся наружу. Айзен… фальшивый хозяин, желающий стать настоящим… насто-я-щим хозяином чего-то действительно стоящего, всегда ускользающего, но, несомненно, существующего, желаемого каждым и, одновременно, каждого пугающего… хозяином истинного… единственно истинного… Понимание приходит столь внезапно, что резко распрямившись, заставляешь бога предупреждающе сильнее сжать пальцы на твоих ягодицах. Айзен… твой неожиданно снисходительный и сочувствующий взгляд привёл бы его в бешенство, если бы не последовавший за ним… Поцелуй… Гин никогда не целовал первый, запрокидывал голову, подставляя шею ласкам горячего языка, отворачивался, вынуждая хватать за подбородок и силой удерживать, и только тогда, нехотя, словно делая одолжение, отвечал. Мягкие губы, нежно коснувшиеся твоих, вызвали шок… у тебя… у Бога… шок? Разумеется, нет. Лёгкое замешательство, и только. Взяв себя в руки, властным движением привлекаешь к себе, ещё ближе, так, чтобы кожа к коже, соприкоснуться всем телом; превратить лёгкий, призрачный поцелуй, в страстный и бесстыдный; брать полностью, заставляя содрогаться от удовольствия обманчиво-хрупкое тело. Сейчас, в эти мгновения можно быть немного больше собой… или совсем собой: извиваться, стонать в голос, обнимать за шею, прижимаясь щека к щеке, забыть о его целях, о своих, о собственной гордости и просить ещё, то шепча в самое ухо, то выкрикивая, выгибаясь всем телом. Сейчас можно побыть настоящим, для него, только на время, пока последняя, самая яркая и безумная волна не накроет обоих, заставляя выгнуться навстречу друг другу, и не отхлынет, оставляя усталость и ноющее чувство утраты. Больше, чем близость тел, прочнее, чем иметь общую цель, сильнее, чем самое мощное реацу – связь, сшивающая красной нитью. Хочет стать настоящим хозяином… глупый бог... Разве можно стать хозяином чего-то подобного? Только подчинившись и отдав часть себя — обретёшь, но боги не умеют подчиняться и отдавать. От того через мгновение прежняя улыбка вернётся на твоё лицо, а через ещё одно — прежние мысли в его голову: о силе, новой, могущественной — ложному ключу к желаемому, которое ближе, чем кажется, и дальше, чем возможно. Ядовито-сладкое реацу почти растворилось, оставив следы лишь на твоём теле и одежде. Не спеша рисуешь в воображении доску, ставишь невзрачные пешки и… белую королеву.