Безумие.

Они все сходят с ума по-своему. Это в суровые рабочие будни у них счастливые и довольные лица, бодрые разговоры со знакомым сотрудниками, бесконечные сетования на «люди мрут, как мухи» и «эти сверхурочные и бессмертного в могилу сведут», и все прочие прелести в обремененной бюрократизмом и строгим начальником конторе. За закрытыми дверями же творится совсем иное. Грелль устал. Правда его душевная усталость и полусводящее с ума полубезумие проявляются в каком-то совершенно диком ракурсе, от которого страдает не только он сам, но и все окружающие. Сатклифф не привык слушаться голоса разума (даже если он вещает голосом Спирса), ему противен любой звук его прогнившей, пахнувшей застоявшейся кровью мертвой души. Он любит смеяться, но так, чтоб навзрыд, чтоб уже больше никакие рамки не сдерживали, только-только когда его никто не видит, крушить мебель в кабинете – о да, пусть кто говорит, что хочет, но душевная боль прекрасно заглушается той, мимолетной – физической. И когда уже поезд из остатков его здравого рассудка уже готов грохнуться в пропасть, незаметно появляется Уильям. Он не держит его бережно за руку, не говорит утешающих слов – он вообще ничего не делает, просто стоит и смотрит ему в глаза. И безумие шипит, корчится, но отступает под внимательным и требовательным взглядом зеленых глаз. Алан устал. Он безумно устал - из его рук устало выпадает коса, а самому ему едва сил хватает доползти до дивана и обессилено рухнуть на него. Крик рвотными позывами давится внутри, и наружу вырывается непонятное бульканье, отдаленно напоминающее всхлипы. Алан сходит с ума молча. Да, он по-прежнему мило улыбается, скромно тупит взор в подобающих случаях, приветливо общается со знакомыми из других отделов, но в глубине его глаз давно уже поселилась тоска. Вязкая, отчаянная и не находящая выхода. Ему все чаще кажется - он вот-вот не выдержит, свихнется, наконец, и тогда будет проще, а потом… А потом приходит Эрик. Родной, теплый Эрик. Без слов обнимает, прижимает к себе и выразительно молчит. Это молчание - ценнее любых слов. Юноша отогревается в этих горячих, нужных объятиях, и безумие медленно прячется, недовольно скворчит, на время исчезая в тени. Гробовщик устал. Он уже и сам позабыл свой истинный возраст, уже даже и не упомнит, сколько государств и империй пало на его веку, сколько ужасов и чудес случилось перед его глазами. Но просто в один момент чаша любопытства переполнилась, и стало все неважно, неинтересно, обыденно, скучно. А безумие начало казаться по-своему привлекательным, а смех - преградой, отделяющей его от серости внешнего мира. Безумие иллюзии безумия - вот его истинная маска, за которой еще никто не разглядел усталого лица. И это бывшего шинигами вполне устраивало, хотя порой где-то внутри что-то безудержно ныло, выло, будто от кажущегося таким приятным одиночества. И тогда появлялся этот паренек - звонкий, яркий, юный, излишне раздражающий даже бывалого Легендарного жнеца. Распахивал дверь с ноги, внаглую вваливался, улыбка сияла на лице не хуже ярких боков призывно воющей газонокосилки. - Я тут это... мимо проходил. Чаем с печеньем угостишь? И Гробовщик улыбался. И в его улыбке была крохотная толика искренности. Все сходят с ума по-своему. Но даже за закрытыми дверями, в одиночестве они знают, что они не одиноки.