Смородина

– Кать, ты… Договаривать не надо. Ничего сейчас не надо. Главное – не останавливаться. Целую её и медленно, как бы незаметно… ну да, между делом… перемещаюсь, переступаю, сдвигаюсь чуть ближе к… дивану. К горизонтальной поверхности. Она хихикает мне в рот, заставляет улыбнуться. – Лёш, всё… Лёш… Я пойду. – Да. Сейчас… – говорю, не переставая целовать. Чему только не научишься с ними, блин! Пойдёт она! – Ну, Лёш… Ну, правда… Правда, правда… Обнимаю её чуть крепче. Чтобы почувствовала, в чём сейчас правда… Но она мягко освобождается, отодвигается, улыбается, бросает быстрые взгляды из-под чёлки… – Катюш, останься ещё. Давай… чаю давай попьём. Уф! Чаю, да! – Чаю? – она поправляет волосы, одёргивает кофту, бросает ещё один взгляд. – Давай. Пить, правда, охота. А потом – спать. Да? Ну, конечно, да! Я б прям сейчас – спать. Но… сначала чай. Как скажешь. – Воды налей, Лёш. Чайник совсем пустой. Эти алкоголики всю воду выпили. Эти алкоголики – спортсмены-фигуристы – выпили не только воду. И не столько воду. Эти алкоголики столько выпили! Что мне почти и не досталось. Поздно приехал. – Они, Кать, завтра тебе колодец выпьют… – Катька смеётся, пока я переливаю остатки воды из ведра в чайник. Отставляю пустое ведро, поворачиваюсь, и… глаз не могу отвести от неё. Такая она сейчас хорошенькая. Такая… – Катюш, ты красивая такая! – Ну, конечно! – она опускает глаза и краснеет. Краснеет! Подхожу к ней, обнимаю. Говорю куда-то в волосы. – Ты просто себя не видишь. А я – вижу. – И что ж во мне такого красивого сейчас? – задирает голову. Смотрит… с вызовом смотрит. Улыбается. Я улыбаюсь в ответ и целую. Легко прикасаюсь губами. Спрашиваю: а ты уверенна, что чай? Может, всё-таки… Она так же быстро отвечает на поцелуй и упирается руками в плечи. Типа, отталкивает. – Лёш, сходи воды принеси на завтра. А я пока чайник поставлю. Я ещё несколько секунд не позволяю ей освободиться из своих рук. Разглядываю её запрокинутое лицо. У неё глаза какого-то удивительного цвета: вовсе и не карие, как мне казалось, а такие… такие… как мёд в большой трёхлитровой банке, который бабушке каждый год привозят откуда-то… хрен знает, откуда… какого-то густого, тёмно-медного с золотыми крапинками, цвета… И ресницы чёрные-чёрные и длинные-длинные… и… – Лёшка! Иди за водой! Да. За водой. Иду. Отпускаю её, подхватываю пустые вёдра и выхожу на улицу. Август. Небо над головой чёрное, как Катькины ресницы, и всё расчерчено, разрисовано непонятными схемами созвездий. Звёзд – миллион. Маленьких, больших, ярких, еле заметных… Так много, что голова начинает кружиться. Или это от Катьки? Или от воздуха? Которого много, и он такой… звонкий, прозрачный. Ещё не морозный, но уже обещающий скорые заморозки… конец лета… осень… И обещание это такое светлое, чистое, ясное… и совсем не жалко ни этого лета… ни уходящего тепла… и кажется, что впереди только всё самое-самое… тёплая кухня, горячий чай и… Катюха… Вода из вёдер переливается через край, плещет на кроссовки, на джинсы, пока я толкаю плечом дверь и пытаюсь зайти в дом. – Женьк, помоги ему! А то он сейчас весь обольётся! Плющ за одну секунду оказывается возле меня. Придерживает рукой дверь, другой хватает одно из вёдер. Пытается забрать. – Не трогай! Я сам! Дёргаю ведро у него из руки и снова заливаю водой ноги. Свои и его. Он смотрит на меня, как на дурака. Потому что я дурак и есть. Я забыл про него. Забыл, что он вообще где-то здесь. И… Со злостью бухаю вёдрами об лавку. И подныриваю под Катькину руку, когда она пытается потрепать меня по волосам. – Ты чего не постучал-то, Лёш? Смотри, облился весь! И Женьку облил. В кроссовках действительно противно хлюпает. И ноги замерзают, кажется, моментально. Накатывает раздражение. И Катька ещё добавляет. Как будто подливает воды в кроссовки: – Пойди, переобуйся. Там, в сенях, какая-то обувь. Выбери что-нибудь. А то заболеешь ещё… – хвост тёмных волос взлетает в воздух, когда она отворачивается от меня. – Тебя-то сильно облил, Жек? – Нормально, – он улыбается ей. – Переобуваться не надо. Давай траву свою лучше. Катька высыпает перед ним на стол какие-то сушёные ветки и листья. Непонятную труху. Ерунду. Усаживается на соседний стул и наклоняется к Плющу. – Ну, выбирай! Я смотрю, как его пальцы перебирают все эти листочки, веточки, какие-то красные сморщенные ягодки, непонятно чего… как он откладывает, перекладывает из стороны в сторону всё это «богатство»… и как завороженно за ним наблюдает Катька… почти уткнувшись носом ему в плечо… наклонившись так близко, что… – Всё! – Плющ радостно улыбается и поворачивается к Катьке. – Чайник давай. – Нет! Сначала расскажи. – Да нечего рассказывать, – он придвигает к себе то, что раньше откладывал в сторону, – всякая ерунда… Шиповник, малина, чабрец… Что узнал, короче… Он смеётся. – Чайник давай, принцесса! И заварку. И кипяток. Катька улыбается ему в ответ… и… я вижу… понимаю… что… – Жаль, что смородины нет. Листьев, в смысле. – Как нет? – Катька, наконец, встаёт и начинает доставать посуду. – Мы ж на даче! Лёх, сходи, нарви, а? Лёх, что?! – Кому надо, тот пусть и идёт, – демонстративно усаживаюсь на стул. Придвигаюсь к столу. Разглядываю Плюща. Откуда ты, сука, взялся? Чего тебе не спится? Чего ты не нажрался, как все? Ты не чувствуешь, что ты вообще здесь «не в кассу»? Свали отсюда по-хорошему… Он встаёт из-за стола. Но уходить не собирается. Сгребает рукой не пригодившееся сено, складывает обратно в мешочек. Из которого чуть раньше Катька всё это высыпала. – Кать, куда идти-то? Где у вас смородина? – Ой! Сиди лучше, Жень. Я сама. А то потеряешься ещё в темноте. Она ставит на стол чашки, сахарницу, чайник. И идёт к двери. Он в два шага обгоняет её, придерживает. – Вместе тогда пойдём. И я не заблужусь, и тебя не украдут. Они уходят. Я слышу за окном их смех. И чувствую себя идиотом. Дураком. Хочется курить. И домой. В Питер. Или хотя бы просто… куда-нибудь. Потому что это, кажется, я тут «не в кассу»… За окном снова Катькин смех. И еле слышное Женькино «бу-бу-бу». Что он там, анекдоты ей рассказывает? Мудак мелкий! И… не такой уж мелкий… Я вспоминаю Катькин взгляд… как она на него смотрела… и как он ей улыбался… и… Дверь за моей спиной распахивается, возвращая их обратно. У Катьки полные ладони смородиновых листьев, и глаза – полные смеха. – Лёх! Женька мне сейчас изображал, как Макс Таньке предложение делал! Это что, правда? – Откуда я знаю? Я ж не видел, чё он там тебе показывал! Клоун… – Ты чего такой хмурый? – Катька обнимает меня за плечи. Укладывает свой подбородок мне на макушку. – Сейчас чай будем пить. Ты ж хотел. Хотел. Я много чего хотел. Или ты не поняла? Или, наоборот… поняла и… Хочется сбросить с себя её руки, отпихнуть. Но я просто сижу. Смотрю, как Плющ складывает в чайник свои листочки, заварку, льёт кипяток… Катька чмокает меня куда-то в щёку и усаживается рядом. Придвигает чашки. Себе и мне. Улыбается. Я смотрю на выбившиеся из хвоста пряди тёмных волос, на румянец на щеках, на неё… И она больше не кажется мне ни красивой, ни просто хорошенькой. Обычная девчонка. Миллион таких. Как звёзд на небе. – Алёш, тебе сахар положить? Я вздрагиваю от его голоса. От этого «Алёш». И меня аж передёргивает от… раздражения. – Нет. Я вообще… чай не буду. Я, пожалуй, спать. Встаю из-за стола. Чувствую, как Катькина рука сползает с моего колена. Оказывается, она там была. Оказывается… – Спокойной ночи… Всем… Она выскакивает за мной. Хватает за руку. – Лёш, ну ты чего? Ты обиделся? Ну, посиди… сейчас… вместе пойдём… Разглядываю её в темноте предбанника. Карие глаза, курносый нос, растрёпанные волосы… Где ж ты так причёску попортила-то? Не в кустах ли смородины? – Не, Кать. Я спать хочу. Ты… вон… с Женей. – Лёш! Ну, Лёш… Она целует меня, и в этом поцелуе – обещание всего. Всего того, о чём я даже и мечтать не мог час назад. Надо только вернуться на кухню, выпить чашку чая, потерпеть несколько минут и… вся ночь ещё впереди… Губы у неё горячие от чая и пахнут смородиной… не листьями, а крупными, тёмными, спелыми ягодами… жарким летом… солнцем… небом… синим… без единого облачка… таким… таким чистым и ясным, как… как глаза у него… когда он улыбается… когда смотрит, вот как на неё сегодня… так, как будто солнце внутри включили… и… глаз нельзя отвести… залипаешь, как дурак… как дебил… на этих глазах, на губах… на том, как ломается от улыбки линия, как поднимаются вверх уголки, и как уходит вниз центр верхней… неожиданно… неправильно… как всё в нём… но так… так… а он и смотрит-то не на тебя… и улыбается не тебе… и… целовать собирается не тебя… а… Не… меня?!! Ощущения такие, как будто мне кипятком из чайника на макушку плеснули. Я почти отпихиваю от себя Катьку. Почти грубо. Почти… Она смотрит непонимающе. Удивлённо. Я беру её за плечи. Заглядываю в глаза, пытаясь придумать, что сказать… что соврать… что… – Кать… – Да пошёл ты! – она вырывается из моих рук. Зло, обиженно… И я б пошёл. Вот прямо сейчас. В мокрых кроссовках. На край. И за край. Куда там ты меня посылаешь? Вот только идти надо было чуть раньше, когда… за смородиной посылали… А сейчас… – Извини, Кать. Я устал просто. – Урод ты просто! – голос у неё такой… мне вот только слёз сейчас и не хватало. Самому рыдать охота. – Ну да… урод. Ты иди, Кать… Чай остынет. И… Женя тебя заждался… Она закусывает губу. Отворачивается от меня. Наверное, всё-таки плакать будет… Но нет, оборачивается и выплёвывает мне в лицо: – Ему пятнадцать лет! Он – мальчишка! А ты – козёл! Ну, это нормально. Да. Ему пятнадцать. Нет ещё пятнадцати… Мальчишка… я тоже так думал… вот ещё совсем недавно… а теперь… – А ты сходи, проверь, Кать. Расскажешь потом: мальчишка или…? Она ничего не говорит. Но я и так знаю: урод, да… Катька хлопает дверью. Возвращается на кухню… к чайнику, чаю, смородиновым листкам… Очень хочется курить. И домой. В Питер…