Маршалы не плачут

- Если ты сейчас скажешь про сюзерена и Рассвет… я с тобой что-нибудь…сделаю… Он потерянно кивает, едва слыша, что говорит ему эр. Как же так… Как же так могло случиться… Почему сейчас? Почему с ним? Почему? Нет ответа. Есть высокое небо с безразлично белыми облаками – и часть этих облаков словно спустилась на землю, повиснув пороховым дымом, от которого першит в горле, есть грохот боя – и есть сочная трава, среди которой проглядывают цветы. Алых среди них не было. Теперь будут. Его мир перевернулся – и в прямом, и в переносном смысле – когда раздалось «Ложись!» и сильная рука швырнула его на землю. А потом рядом врезалось ядро. Маршал успел. Он – нет. Не защитил. Не закрыл. Не почувствовал. Он бесполезный рассеянный мальчишка. Слезы набегают сами собой, он утирает их манжетом рукава свободной руки – второй он обнимает плечи своего монсеньора, поддерживая его. Таков приказ, хотя это будет стоить маршалу лишних минут жизни. Минут, за которые его можно было бы спасти… - Монсеньор, я позову… - Нет. Одно короткое тихое слово – маршал вообще никогда не повышает голос, но ему это и не надо, - и его словно приковывает к земле. Монсеньор щурится, словно не может разглядеть, что происходит прямо перед ним и от этого страшно. Слезинка скользит по щеке и падает на черное сукно мундира. - Маршалы не плачут, - уголки губ вздрагивают в улыбке – такой редкой и такой дорогой улыбке легендарного Заразы. Разве мог он подумать, что получит ее в таких обстоятельствах? – Даже если они пока что оруженосцы. А все Савиньяки становятся маршалами. Поэтому, не плачь. Тем более, обо мне. Не плакать о нем? О ком же тогда плакать? В памяти встает день Фабиана, негромкий властный голос «Я, Валентин, герцог Придд, прошу и выбираю…», холодные серые глаза, теплые пальцы. Монсеньор редко улыбался, еще реже смеялся, но никогда не забывал похвалить, монсеньор заставлял думать своей головой и смотреть глубже очевидного, но никогда не просил невозможного, монсеньор стал таким близким и важным… и вот, теперь, на его руках… - Я не плачу… - голос охрип и дрожит. – Это дождь… Маршал тихо смеется и тут же заходится кашлем. Он не разоблачает эту невинную ложь, потому что дыхание после приступа кашля становится все тяжелее, а голос падает до шепота: - Я всегда хотел умереть так… Здесь… где все помнит… Он закрывает глаза и молчит так долго, что становится страшно. Но когда начинает говорит очень четко, так что слышно каждое слово, становится понятно – собирался с силами. - Я, Валентин, герцог Придд, освобождаю Арно Савиньяка от клятвы оруженосца и всех обязательств передо мной. Он достоин стать одним из талигойских рыцарей. Подтверждаю это перед землей и небесами. Сначала он не может поверить своим ушам. Потом не хочет. Потом… - Нет! – слово срывается с губ само собой, Арно отрицает, даже не задумываясь, что отрицает – освобождение от клятвы, смерть Придда, несправедливость мира, страх потери, свою первую настоящую боль. – Нет, нет, нет… Он сжимает в руке пальцы монсеньора – бывшего… бывшего??? монсеньора, - впервые ощущая, насколько они холодны. Сжимает, словно стремится удержать его в этом мире, поделиться теплом, вдохнуть жизнь. И слышит тихое: - Ты так похож… Сначала Арно не понимает. А потом все встает на свои места – и день Фабиана, и нынешнее спасение, и долгие задумчивые взгляды, которые ему приходилось ловить. Его тезку, младшего брата отца, после битвы на Мельниковом лугу так и не нашли – ни живым, ни мертвым, ни в плену. Дома эту тему старались обходить, но он догадывался – его ждут, до сих пор, несмотря ни на что. И вот теперь он узнает, что еще один человек все эти годы надеялся и ждал. Кто бы мог подумать… Каштановые волосы скользят по его плечу, тело маршала в его руках внезапно тяжелеет. Еле слышный шепот – шелест травы и тот громче: - Арно… - и он понимает, что в этот миг зовут не его. Еще несколько мгновений уходят на то, чтобы осознать – человек в его руках мертв. Совсем. Навсегда. Маршалы не плачут? Пусть. Он еще не маршал, ему можно.