Bowerbird

Жара давно вышла за рамки приличий. Это было уже не то тепло, которое особо романтичные особы ждут всю и так не очень холодную зиму. Нет, это были даже не те летние деньки, в которые загорелые герои американских мелодрам отправлялись на море, сверкая зубами и мышцами. Это было адское пекло. Злодейское солнце объявило человечеству войну и вело свою непобедимую армию ультрафиолетовых лучей в бой. Главным модным трендом сезона, в котором ходили абсолютно все, стал пот. Он ручьями скатывался по спинам, блестел на лбах, собирался в ложбинках между ключицами, словом, украшал любого храбреца, рискнувшего выйти на улицу в нечестивое дневное время. Люди тянулись к кондиционерам сильнее, чем друг к другу. Иваизуми сидел под вентилятором, читая попавшийся под руку учебник по истории. Время от времени он хмурился, когда его взгляд натыкался на изрисованные портреты генералов и политиков. По воле неугомонного хозяина учебника целый сонм достойных японских мужей превратился в клоунов, супергероев, покемонов и просто симпатичных… женщин среднего возраста с гигантскими родинками над пухлыми губами. Типаж налицо. Переворачивая страницу с особенно уродливой дамой вместо видного полководца, Иваизуми не выдержал и тихо прыснул в кулак. Июль выдался на редкость жарким. А это значило, что Оикава стал проводить в ванной в три раза больше времени. Хаджиме сидел на полу возле кровати уже около часа, терпеливо ожидая явления из душа своего лучшего друга. За это время он успел, не сходя с места, оценить по достоинству художественные таланты Оикавы, узнать больше о внешней политике Японии и даже пролистать пару тройку волейбольных журналов. Тоору был либо слишком ленив, либо слишком велик для такой простой вещи, как уборка. Часто пол в его комнате был сплошь покрыт глянцевым ковром из самых разных журналов, тетрадей, методических пособий и парочки женских романов. Иногда Иваизуми казалось, что он проводил больше времени в комнате Оикавы, нежели в своей собственной. Отложив от греха подальше учебник, он лениво огляделся, думая, чем бы занять себя дальше. Его взгляд упал на потрепанную пухлую тетрадь с синей обложкой. В голове Хаджиме мелькнула смутная мысль, что раньше он такой у Оикавы не видел. Хотя он знал, что его друг не занимался таким сомнительным делом, как ведение дневников, грех было не проверить. Впрочем, Тоору просто уже некуда было падать в его глазах. Вблизи тетрадь оказалась еще более мятой. Обложка, ко всему прочему, была покрыта жирными пятнами, подозрительно пахнущими рыбой. Оикава любил две вещи в этом мире. Жареного лосося и вытирать руки обо все подряд. Иваизуми раздраженно выдохнул, открывая тетрадь. Неуверенными скачущими буквами на самой первой странице было выведено: «Книга планов Тоору Великого». Любой другой человек, открывший эту тетрадь, только пожал бы плечами в недоумении. Она сплошь и вся была покрыта непонятными схемами и картами чего-то, нарисованными цветными карандашами. Но Иваизуми, который даже ходить учился вместе с Оикавой, видел в них куда больше смысла, чем во всех остальных книгах, раскиданных по полу, вместе взятых. Это были хоть и не очень умело изображенные, но все равно довольно точные зарисовки тех мест, в которых они часто играли в детстве. Вот площадка рядом с их школой, а вот задний двор дома Иваизуми, сад бабушки Оикавы. Когда им было по семь лет, с инициативы Тоору, в чью дурную голову пришла очередная гениальная идея, они только и делали, что искали клады. На это занятие порой уходил целый день, причем сокровища они могли так и не найти. Конечно же, ценность находок стал определять Оикава, заявив, что у Иваизуми недостаточно тонкий вкус. Что такое «тонкий вкус» они оба тогда не знали. Но Хаджиме все равно обозвал Оикаву дураком. На всякий случай. Кладом могло стать что угодно. Цветное стеклышко, треугольная пуговица, крышка от бутылки с необычным рисунком, крылышко цикады, даже блестящий фантик! Все это Оикава бережно складывал в жестяную коробку из-под конфет, которую специально выпросил у мамы. Листая тетрадь, Иваизуми невольно переносился назад во времени, вспоминая, как они поймали саламандру возле пруда, как он упал с дерева, пытаясь достать какую-то шишку, «похожую на учителя музыки», как Тоору ободрал колено об асфальт (рядом с рисунком был приклеен пластырь). Хаджиме улыбнулся, осторожно проведя пальцем по белому перышку, которое оказалось между страницами. Когда-то он нашел его в куче жухлой листвы и подарил Оикаве в знак примирения после того, как они подрались. Из-за чего, он уже не помнил. Зато улыбающееся лицо Тоору все так же ярко стояло перед его глазами, словно очередная фотография из альбома его матери. В желудке Иваизуми что-то кувыркнулось, и он поспешил перевернуть страницу. Он следил за тем, как карты постепенно сменялись схемами игры в волейбол. То тут, то там встречались примечания, сделанные быстрой рукой Оикавы. Не лучше ли выдвинуть этих игроков вперед? А что если поменять их местами? Где центр приема мяча? Вопросы, на которые Тоору искал ответы, снова и снова перетасовывая игроков в своей голове. Кое-где Иваизуми видел свое имя. Возле одной схемы красовалась отчаянная надпись: «Почему Ива-чан не может быть в авангарде и в центре сразу??» Кажется, это было еще в средней школе, когда Оикава никак не мог приноровиться к одному из центральных атакующих. Но Тоору не был бы Тоору, если бы, в конце концов, не придумал, как с этим справиться. Некоторые страницы были измяты, некоторые вырваны. Местами попадались рисунки Оикавы, видимо, пытавшегося таким способом отвлечься от работы. Увидев в углу одной из последних страниц не очень талантливый портрет самого себя, Иваизуми закрыл лицо ладонями. Все почившие художники планеты при виде творчества Оикавы должны были вертеться в гробах с такой силой, которой хватило бы на выработку энергии для небольшого города. Несмотря на богом проклятые рисунки Тоору, каждая новая страница тетради несла с собой новые воспоминания и ласково будила когда-то уснувшие чувства. Иваизуми так давно знал Оикаву, что даже начал забывать, как же много их на самом деле связывало. Камешки, волейбольные мячи, синяки, деревянный мост у ручья – тонкие нитки, которыми кто-то невидимый усердно сшивал их жизни. Иваизуми аккуратно положил тетрадь на место. Почему-то он знал, что она оказалась на полу случайно, что на самом деле у нее есть свое почетное место где-то в глубине захламленного шкафа Тоору. Двумя вещами Оикава дорожил в этой жизни. Волейболом и воспоминаниями. Словно услышав мысли о себе, в комнату медленно вплыл ее хозяин, раздражающе свежий для такой жаркой погоды. Оикава широко улыбнулся, раскинув руки так, будто пытался обнять всех и каждого на планете. Если мир – театр, то он – его главная звезда, яркая, но не очень настоящая, заплутавшая в лабиринте своих ролей. Почему Оикава не мог стать самим собой даже тогда, когда был наедине с лучшим другом? Он и сам не знал. Иваизуми буквально видел, как с губ парня были готовы сорваться чрезвычайно идиотские слова приветствия. И просто молча кинул в него первый подвернувшийся журнал. - Ива-чан! - Шевелись, а то опоздаем. ** В тот день небо было таким ярким, что жгло глаза. Солнечные зайчики задорно скакали по их мокрой коже, то и дело пытаясь запрыгнуть в глаза Оикавы и остаться в них навсегда. Они впервые в жизни видели море. Иваизуми уже не помнил, сколько раз за утро они забирались в воду. Кожа на их пальцах сморщилась, мышцы отчаянно болели, а из волос можно было вычесывать соль. И вот они лежали на теплом песке, болтая ногами в воздухе и время от времени кидая в воду крошечные круглые камешки. Иваизуми завороженно смотрел на то, как они бесследно исчезали в голубых волнах, лениво слизывающих песок с берега. Он и не знал, что в море может утонуть даже небо. Время плавилось под жарким солнцем, пропитанные им янтарные секунды тянулись, словно мед. Они не знали, как долго лежали вот так, молча глядя на море, пытаясь запомнить каждый оттенок синего, мерцающий на водной глади, каждую белоснежную песчинку, каждую маленькую раковину. Наконец, Иваизуми облизал солоноватые губы, готовясь стряхнуть с них обоих это наваждение, но Оикава опередил его. - Я бы хотел взять море с собой, - тихо выдохнул Тоору. И тут его лицо озарила идея. Оикава быстро поднялся и побежал в сторону их кое-как накиданных вещей. Хаджиме недоуменно наблюдал за суетящимся другом, наученный горьким опытом – идеи Оикавы в большинстве своем заканчивались слезами и ушибами. И когда через минуту сияющий Тоору вернулся, сжимая в ладони пустую стеклянную бутылку из-под газировки, Иваизуми уже знал: это плохо закончится. Чуть ли не искрящийся от предвкушения Оикава кинулся к воде с бутылкой наготове. Раз Тоору сказал, что заберет с собой море, значит, он это сделает. Но вот только мутная из-за песка вода была не совсем тем, что он хотел. Следующие несколько минут Иваизуми смотрел на то, как Оикава изворачивался, пытаясь зачерпнуть в бутылку голубое искрящееся море, а не жидкость непонятного происхождения. С каждой новой неудачной попыткой Тоору становился все мрачнее, а брови хмурящегося Хаджиме готовились не просто встретиться на его лбу, но обменяться рукопожатиями и разойтись в разные стороны. Только когда до него донесся первый приглушенный всхлип, Иваизуми, тяжело вздохнув, отправился на помощь. - Глупый Оикава, - с совсем не детской усталостью в голосе пробормотал Хаджиме, отбирая у друга бутылку. На что Тоору только громко всхлипнул. Иваизуми старательно сполоснул бутылку в воде, следя, чтобы на стенках не осталось грязных разводов, кинул внутрь парочку голубоватых ракушек и решительно направился в сторону утесов. Они грозной стеной возвышались над белоснежным песком, словно древняя крепость. Оикава молча схватился за ладонь Хаджиме, боясь отстать хоть на шаг. Казалось, в этом остром бело-синем мире не осталось никого, кроме них двоих, крепко держащихся за руки. Иваизуми не очень нравилась липкая от пота ладонь Оикавы, но отпускать ее все равно не хотелось. А Тоору слепо следовал за другом, готовый вверить тому не только стеклянную бутылку, но и свою маленькую жизнь. - Жди тут, - наконец сказал Хаджиме, остановившись перед одной из темных скал. Потрепав напоследок заплаканного Тоору по волосам, он, затолкав бутылку за пояс, начал взбираться вверх. Оикава, стоя внизу, во все глаза смотрел на друга, ловко карабкающегося по скале. В конце концов, учитывая неуклюжесть Тоору, Хаджиме приходилось быть ловким за двоих. Дерево, крыша сарая или скала – Иваизуми с легкостью одолевал любую высоту, даже с Оикавой, клещом вцепившимся в его спину. Забравшись на самый верх, Хаджиме помахал рукой Тоору, и, открыв бутылку, обвел ей вокруг себя, словно зачерпывая что-то внутрь. Оикава непонимающе следил за тем, как Иваизуми махал бутылкой в воздухе, потом закупорил ее и начал спускаться. - Вот, держи, - сказал почему-то очень довольный собой Иваизуми, вручая Тоору бутылку. Оикава, не говоря ни слова, взял ее, покрутил немного в руках и вынес свой вердикт. - Она пустая, Ива-чан. - Это голова у тебя пустая! – оскорбился Иваизуми, отбирая у Тоору бутылку. – Смотри! Хаджиме не очень нежно развернул Оикаву в сторону солнца и поднес бутылку к его глазам так, чтобы он видел через ее прозрачные стенки небо. - Видишь? Теперь это небо твое. Нахмурившееся было лицо Оикавы вдруг осветилось счастливой улыбкой. В самом деле, если он не может взять с собой море, почему бы не взять взамен кусочек неба? Всю дорогу домой, сидя на заднем сидении машины, Оикава радостно крутил в руках свое новообретенное сокровище. Родители Тоору не понимали, почему их сын никак не мог оторваться от пустой бутылки, на дне которой разве что перекатывались ракушки. А он улыбался, крепко сжимая ее в маленьких ладошках. И в глазах его плескалось небо. ** Оикава лежал посреди вещей, раскиданных по полу. Через полчаса у него было назначено свидание с девушкой, чье имя он даже не помнил, а он никак не мог найти подходящую футболку. Не то чтобы он вообще хотел выходить куда-то в такую жару. Но девушка попалась настырная. Дребезжание телефона от ее непрестанных сообщений сводило Оикаву с ума. Еще больше на нервах играла необходимость каждый раз ей отвечать. Но он никогда не умел отказывать и, тем более, грубить девушкам. Во-первых, они были чрезвычайно нежными созданиями, и их нужно было защищать. А, во-вторых, ему просто нравилось их общество. Правда, полюбить ни одну из них он так не смог. Многочисленные подружки через какое-то время сами предлагали расстаться. «Извини, я не чувствую себя любимой». Грустный взгляд, поджатые губы, ломаная линия плеч. Ее печальная фигурка всегда колышется на пороге дома, словно ожидая чуда или внезапного всплеска самых светлых чувств. Чтобы красиво и навсегда, как в старых фильмах о любви. А он только улыбается в ответ. «Ты обязательно почувствуешь себя самой любимой на свете, но уже не со мной». Дешевые расставания и избитые слова – вот и все, к чему сводилась пресловутая личная жизнь Оикавы Тоору. Тоору задумчиво разглядывал потолок. Одинокая лампочка укоризненно светила ему в глаза, вся вселенная будто упрекала его в неискренности и лицемерии. Все было бы куда проще, управляйся он со своими чувствами так же ловко, как с волейбольным мячом. Просто отправить в прыжке свою безответную любовь куда-нибудь за линию сердца, в самый дальний конец души. Как же так получилось, что из всех людей на свете именно он, Оикава Тоору, должен был страдать от каких-то не очень правильных чувств к своему лучшему другу? Впрочем, не такими уж и неправильными они были. На самом деле, он уже давно смирился и свыкся со своей судьбой. Это было даже забавно, представлять, как он стоически сыграл бы роль шафера на свадьбе Иваизуми, а потом горько напился бы в ближайшем баре. Или как он учил бы его детей волейболу, или помогал его жене готовить собу. Каждая его фантазия была картиннее и драматичнее предыдущей. Оикава, конечно, не планировал страдать всю жизнь. Просто ему нравилось строить из своей безответной любви фарс и комедию, без единого намека на лиричность. Чувства к Иваизуми были, пожалуй, самыми светлыми и чистыми чувствами в его жизни. Оикава мог сколько угодно искажать и уродовать их в своей голове, слабее они от этого не становились. Он даже не знал, когда именно его искренние дружеские чувства переросли в такую же искреннюю, но уже довольно безответную любовь. Если бы его спросили, он бы ответил, что любил Иваизуми всю жизнь. Оикава устало потер глаза и тяжело поднялся с пола. Высокие материи высокими материями, а идти в чем-то на свидание надо было. И он с новыми силами ринулся на поиски нужной футболки, разгребая руками завалы в своем шкафу. Оикава прорывался все дальше и дальше, рискуя найти если не вход в Нарнию, то хотя бы завалящего скелета. Но тут его рука наткнулась на что-то до боли знакомое. Тоору чуть не задохнулся от удивления, когда вытащил из-под свитера небольшую жестяную коробочку, на крышке которой красовался затертый олень. Сердце Оикавы пустилось в дикий цыганский пляс, когда он дрожащими руками открыл ее. Внутри, совсем не тронутые временем, лежали их с Иваизуми детские сокровища. Темно-синее цветное стекло, голубая фольга, какие-то иссиня-чёрные перышки, гладкие лазурные камешки, бирюзовые ленточки. В глазах рябило от самых разных оттенков синего цвета, светлых и темных, густых и совсем блеклых. Если бы небо можно было разбить на кусочки – такими были бы его осколки. Тоору не знал, плакать ему или смеяться. Конечно, он помнил, как они с Иваизуми целыми днями шастали по округе в поисках клада. Почему-то Тоору тогда свято верил в то, что где-то для него припасен отдельный сундук с сокровищами. Уже на второй день поисков его вера угасла, но утром третьего дня Ива-чан пришел к нему домой, сжимая в руке кусочек голубой гальки. - Я думаю, мы на верном пути, - Оикава с улыбкой повторил слова, сказанные тогда отчаянно красным Иваизуми. Он с легкостью отыскал в коробке самое первое из их «сокровищ». Галька, такая же гладкая и прохладная в ладони, как и много лет назад. В глазах Тоору болезненно защипало. Когда-то все это для него нашел Иваизуми. Именно для него, не для какой-то там соседской девчонки! Иваизуми дарил Оикаве небо. Да, он мысленно смеялся над своими чувствами и не питал никаких особых надежд. Но в сердце все так же щемило, в легких все так же кончался воздух, а в горле стоял комок. Оикава хотел еще раз взять Иваизуми за руку. Прижаться к нему плечом. Уткнуться носом в шею. Чувствовать кожей его низкий голос. Как же так получилось, что из всех людей на свете именно он, Оикава Тоору, не мог быть счастлив? - Ива-чан… - всхлипнул Тоору, уткнувшись лицом в колени. Как бы ему ни было жаль, свидание придется отменить. ** Иваизуми почувствовал неладное, когда не увидел свет в окне Оикавы. Да, тот с самого утра не мог заткнуться о том, что собирается на свидание с самой прекрасной женщиной в мире, но Иваизуми было трудно обмануть. Он даже сомневался в том, что идиот помнил имя несчастной девушки. И по его расчетам Тоору уже должен был вернуться с совершенно не интересного ему свидания. Но в доме напротив не горело ни единой лампочки. Родители Оикавы уехали на выходные в гости к каким-то друзьям, оставив дом на сына. Такое случалось довольно часто, в конце концов, Тоору был уже в выпускном классе и не нуждался в круглосуточном надзоре. Ну, может в надзоре он и нуждался, но забота об Оикаве давно была доверена Иваизуми. Еще оставался маленький шанс, что девушка покорила Оикаву, и тот утонул в сопливом розовом море любви, забыв обо всем на свете. Хаджиме еще раз придирчиво оглядел темные окна и, заперев собственную дверь, направился в сторону соседского дома. Оикава боялся темноты и одиночества. Отперев дверь дома своими запасными ключами, Иваизуми скользнул внутрь, особо не таясь. Он хотел дать Тоору время взять себя в руки. Обычно мир крутился вокруг Оикавы, словно он был солнцем, несущим всем вокруг тепло и свет. Вот только никто не знал, что их звезда по имени Тоору была готова взорваться в любую секунду, оставив после себя горестную черную дыру. Оикава с его фальшивыми улыбочками, идиотскими ужимками и деланым спокойствием делал все, чтобы выглядеть сильным. За ухмыляющимся фасадом, в самых глубинах его голоса, скрывалась болезненная неуверенность в собственных силах, а между хрупкими пальцами то и дело скользила усталая слабость. Иваизуми знал, что Оикава закутался в одеяло и спрятался в самом темном углу комнаты, съедаемый своими взлелеянными чудищами. Страхом и ненавистью к себе. Иваизуми тихо заглянул в комнату Оикавы. - Ива-чан, - донесся до него бесцветный голос. – Мы не виделись всего пару часов, а ты уже соскучился? - Если бы я знал, что ты дома, не зашел бы. - Как грубо, - тихий смешок. Оикава сидел под окном, прижавшись спиной к стене. В темноте комнаты Иваизуми различал только смутный силуэт, но его сердце болезненно сжалось из-за несвойственной Тоору, на удивление искренней горестности во всей позе. Хаджиме молча подошел к другу и сел рядом. Так, чтобы их плечи соприкасались. Чтобы Тоору знал, что он больше не один. Ему часто приходилось выбивать из друга дурь. И словами, и кулаками. Временами ногами или волейбольными мячами. Но иногда, Иваизуми всегда чувствовал, когда именно, просто нужно было быть рядом. Порой Иваизуми всерьез думал о том, не было ли ему предначертано судьбой защищать Оикаву. От разъяренных ос. От старшеклассников-забияк. От самого себя. Даже если и так, то он не был так уж против. Оикава Тоору был королем лицемеров и шутов. Каждая липкая улыбочка штопором вонзалась в нервы Иваизуми, от писка его поклонниц к концу дня болели уши, а за пропитанные отравленным медом слова, то и дело соскакивающие с идиотски красивых губ Оикавы, хотелось бесконечно просить прощения. Будь его воля, он бы лично скомкал Оикаву и отправил в мусорный ящик, пнув напоследок. Но Иваизуми готов был до последнего вздоха защищать искренние глаза Тоору. Глаза, в которых искрились молнии. Глаза, в которых тяжёлым свинцом наливались тучи. Глаза, в которых бушевали ураганы. Глаза, в которых жило солнце. В какой-то момент они потеряли счет времени. Тихая темнота обволакивала со всех сторон. Мир сжался до тонкой полоски кожи, которая соединяла их в этой пустоте. Оикава устало опустил голову на плечо Иваизуми и неловко прикрыл его руку своей. Хаджиме не стал ничего спрашивать, просто сплел их пальцы вместе, как часто делал в детстве. - Ива-чан, - тихо позвал Тоору, легонько сжимая его ладонь. - Идиот Оикава, - отозвался Иваизуми. - Так ты никогда не найдешь себе девушку! - Но ты ведь находишь. - Да, ведь я само очарование, а не неотесанный мужлан! - Только если считать за очарование глупость, придурок Оикава. - Ива-чан! Оикава возмущенно толкнул Иваизуми в плечо, впрочем, не торопясь отпускать его руку. Наоборот, он только сильнее сжал ладонь Хаджиме в своей. Ладонь Оикавы была неприятно влажной, но Иваизуми больше злило то, что она была больше его собственной. И все же, отпускать ее не хотелось. - Помнишь, ты подарил мне пустую бутылку, - прошептал Оикава, словно боялся спугнуть что-то невесомое, паутинкой повисшее между ними в темноте. - Это твоя голова до сих пор такая же пустая, - раздраженно пробормотал Иваизуми. Тихий мелодичный смех заполнил и узкое пространство между ними, золотистыми пузырями лопнув где-то внутри Хаджиме. - Ты знаешь, что вчера в ней шел дождь? А сегодня весь день было солнечно. - Откуда мне знать? Она ведь у тебя. - Я хочу отдать ее тебе, - выпалил вдруг Оикава, резко выдернув свою ладонь. – Пылится тут на полке. И места много занимает, - чуть брезгливо добавил он, отодвигаясь от Иваизуми. Иваизуми был чрезвычайно терпеливым человеком. Он мог бы прослыть вторым Буддой, если бы не одно но. Оикава Тоору. Мысленно считая до десяти, Иваизуми помассировал пальцами лоб. Ничто на свете так не злило его, как Оикава, изображающий из себя героя мыльной оперы с трагической судьбой и шрамом поперек широкой груди. Время от времени Тоору входил в режим мученика и пытался оттолкнуть от себя всех вокруг. В лохматой голове Оикавы всегда крутились идиотские мысли о том, что ему нужно было стать сильнее, что ему нужно было перестать быть бременем. Только вот бременем он никогда и не был. Только не Тоору. - Конечно. Я заберу бутылку. Отнесу домой. Поставлю на полку. А утром зайду за тобой, и мы пойдем в школу вместе. Вместе пообедаем. Пойдем на тренировку. Вместе вернемся домой. А на следующий день все повторится. Если ты думаешь, что я заберу чертову бутылку и исчезну из твоей жизни, как мозги из твоей идиотской головы, то ты ошибаешься, - медленно проговорил Хаджиме, глядя перед собой. Слишком велик был соблазн избить придурка многострадальной бутылкой. Оикава молчал, обхватив колени руками. - Почему? – наконец заговорил Тоору, нервно перебирая пальцами ткань своих полосатых штанов. - Потому что никто в здравом уме не согласится нянчить тебя вместо меня, - честно ответил Иваизуми, поворачиваясь лицом к другу. – Я терплю тебя уже целую жизнь, идиот. И я готов терпеть еще столько же, пока ты не перестанешь быть таким плаксой. - Я не плакса! – громко всхлипнул Оикава, резко навалившись на Иваизуми всем своим (немалым, стоит заметить) весом. Иваизуми позволил Оикаве себя обнять и даже высморкаться в ворот своей футболки, ласково поглаживая его по спине. - Ива-чан, - икая, судорожно всхлипывал Тоору куда-то ему в плечо. Иваизуми не был в восторге от того, как горячее дыхание Оикавы щекотало его шею, а влажный нос то и дело скользил по коже. Но волосы Тоору были на удивление мягкими и легко скользили между пальцами, а от запаха мяты и какой-то особенной, присущей ему одному свежести приятно кружилась голова. - Ива-чан, никогда не оставляй меня, - приглушенный голос Оикавы, казалось, заполнил всю вселенную. – Ты не можешь никуда от меня уйти, - всхлип, - слышишь? Ты должен быть только со мной. Ты будешь есть только ту собу, которую приготовлю я! И ты будешь любить только меня, да? Эгоистичные слова Оикавы, горячие от волнения и дрожащие от страха, скользили по коже Иваизуми прозрачными капельками, оставляя за собой влажные следы. Оикава Тоору избалованный, испорченный ребенок с красивым лицом и непослушными волосами. Он двуличный и неискренний в девяноста девяти случаях из ста, его губы изгибаются в самые хитрые улыбки в мире, а изящные пальцы ведут в бой верных солдат. Но его глаза – небо, а слезы – самый чистый дождь на свете. И Иваизуми просто не может отказать. Не мог и никогда не сможет. - Как будто у меня есть выбор.