ОРЗ

Длинные звуки, длинные слоги и почти единственно чистые. Слово "Минсок" - одно из редких без налёта китайского из уст Луханя. Одно правильное, одно красивое, красивейшее, даже так, длинное до самого промерзшего ледяным узором окна третьего этажа имя. Да, в корейском Лухань очень хорош, в китайском, соответственно, ещё лучше, но если была бы такая дисциплина "Минсок", то Лухань был бы если не основателем, то уж точно горячим её последователем в этот холодный день. Если говорить о его мыслях на сегодняшнее число, то можно понять, что лучше не говорить. Молчать лучше. Но вместо этого Лухань кричит так, чтобы была видимость лопнувших перепонок и дрожащих стёкол. Да, Минсок, выходи, быстрее выходи. Разве не видно, как Лухань хочет одеть тебя в своё пальто или повязать свой двухметровый шарф? Это так очевидно, что даже ладони в перчатках чешутся от волнения и шея горит в желании пожертвовать себя морозу ради чужой тонкой шеи. Нет, это не свидание, нет, это не прогулка - это просто обычная работа в парах над не очень серьёзным проектом. Но у Луханя это и свидание, и прогулка, и ещё много чего вместе. Проект в последнюю очередь: создание визитки на "графику" - дело пары часов в гордом одиночестве, но как же Лухань может... Никак, совсем никак. Верно. Минсок со скрежетом, слышным даже с улицы, открывает форточку с облупившейся белой краской на раме и с проржавевшей ручкой. Лухань замолкает с застывшей улыбкой на лице, а Минсок, многозначительно глянув на юношу, вздыхает и хлопает форточкой, заставляя стекло дребезжать. С Луханем они живут в разных корпусах общежития, пускай и учатся на одном потоке. Лухань - в корпусе для иностранных студентов, Минсок - в обычном дряхлом здании на подгнившем фундаменте. И не то чтобы Мин как-то завидовал Ханю, несмотря на явно улучшенное здание для гостей города, но просто слишком холодно в комнатах зимой из-за сквозняков. - Ты какой-то чумной, - Минсок вылетает весь взмыленный, покрасневший - ощущение, что из-за воротника его ветровки должен валить пар, но он валит только изо рта при каждом новом звуке. - Башка твоя пустая, - ворчит и ругается Минсок, ведь ругаться на Луханя - это уже мода. Кстати, моду эту ввёл не кто иной, как Мин. Потому что да, это правильно, ругать Луханя - самое естественное, что можно придумать. Ведь этот Хань такой глупый, что ничего не понимает. И с заданием не справится. А ещё он каждый раз боится заблудиться по дороге в университет, потому что "хён, хён, у меня хронический топо... топографический кретинизм, держи меня за ручку, хён, нет, я не маленький, просто не отпускай, ладно?". Минсок кривится, потому что это пахнет чем-то сладким, до головокружения приторным, но, называя Луханя болваном, злостно вплетает свои пальцы между его и тащит, тащит по дороге, покрытой лёгкой насыпью первого снега. Минсок отворачивается, ругается, а со зрачков Ханя спадает глуповатая блестящая пелена, он расслабляет мышцы лица и просто чувствует чужое тепло от руки. Да, банально, да, сопливо, но Лухань на то и Лухань, чтобы влюбляться прямо перед зимней сессией замертво, теряя рассудительность и адекватность. Жаль, что Минсок так злостно бурчит, что и ляпнуть что-нибудь дурацкое про шарф или пальто не выходит. Суета растворяется сначала в осенних лужах, потом замерзает в декабре. Автобусы колёсами гремят по неровностям дороги, позвякивая ледянелыми пассажирами, их зубами и дорогими колье. Нет, все слишком спокойно для оживлённого района, или район слишком спокоен для оживлённого, но облака парят высоко-высоко, не пытаясь обогнать друг друга в гонках небесных тел, не спускаясь низко для грозы, не хмурясь для ругани градинами. Нет, небо спокойно, облака познают буддизм, и Лухань познаёт себя, влетая в свою же открытую форточку в груди, которую продувают всеми ветрами, какие могут быть в сеульском декабре. В компьютерном классе жужжит всего лишь один процессорный монстр, да Мин напевает прилипчивую балладную песенку. И стекло воздуха, звенящее почти неслышно с улицы в ушах, поглощает всё то, что не нужно, что лишнее. Одним словом, это какая-то безмятежность, спокойствие и, можно сказать, рай на одиноком третьем этаже в опустевшем пятом корпусе универа в ещё более опустевшем классе. Если есть седьмое небо счастья, то Лухань думает, что уже начал этот путь по своей небесной лестнице, и курит в открытую форточку третьего неба. - Ты любишь риск? - с неприкрытым сарказмом замечает Минсок, не глядя в сторону Луханя, методично расставляя параметры на каком-то улучшающем фильтре. - Я не думал об этом, - пепел падает вниз, туда, где стая голубей сложила свои уставшие крылья. Лухань не хотел бы говорить о том, что думал, потому что в данный момент его мысли были о том, смогла бы летать чайка дальше, если бы пепел упал ей на голову во время её полёта? - У нас тут сигнализация, знал? - Мин выпрямляется, наконец позволяя себе пафосно повернуться на крутящемся стуле лицом к Лу. Тонкие струйки дыма улетали прямо в окно, на улицу, даже не касаясь хотя бы рамы, но даром что ли Минсок староста, а староста должен следить за всякими там шаловливыми Луханями. - У нас тут ещё есть тренажёрный зал, ты знал? - Лухань, наверное, слишком хорошо притворялся дурачком, что даже Минсок начинал потихоньку верить в это. Минсок глядит хмуро в глаза Луханя, а Лухань смотрит в монитор и улыбается краешком губ. Сигарета летит в окно следом за прозрачным дымом, и Лухань, отряхивая свои ладони о бёдра, подходит ближе, облокачиваясь на компьютерный стол. Пиксели прыгают перед глазами: почему-то кружится голова - может, виной тому свежий морозный воздух, или ещё что. - Я всё, - говорит Мин, нарушая хрупкую тишину. - Я оставил место для слогана. Здесь давай сам, а то я уже все за тебя сделал. - Слоган. У меня же плохо с корейским, эй. - У тебя со всем плохо, потому что ты ленивая задница, - Минсок злостно толкает Лу кулаком в плечо, отчего тот покачивается, смеясь. Лухань такой странный со своим непонятным смехом, что Минсок сам невольно начинает улыбаться, пряча взгляд в клавиатуру. Луханя хочется бить, вообще-то, но ничего не выходит, серьёзно. - Хорошо, слоган. Отлично, - Лухань поглаживает своё ушибленное плечо и улыбается. - Что там? Бензин? Минсок кивает, вымученно закатывая глаза. - Бензин - вас до дома довозин! - звучит в самом деле гордо и призывно, но явно не так, как нужно. - Любой бензин - довозин. Слишком убого. - Ну давай... Наш бензин! - Лухань ни к чему не относится серьёзно, тем более - к придумыванию слоганов. А Минсок слишком ответственный, что безмерно веселит Лу. - Нет, название фирмы должно быть, не забывай. - Ладно, - парень щурится, читая название фирмы на недоделанной визитке, лыбясь по-дурацки. - Бензин от Минхо - довезёт вас легко! Мин складывает губы в брезгливый утиный клюв, но, будто удовлетворившись наконец слоганом, поворачивается на стуле обратно к монитору и вставляет текстовый слой, красивым шрифтом выбивая слоган в правом нижнем углу. - Я всегда знал, что я немножко гений, - самодовольно выдаёт Лухан, в порыве чувств довольно унизительно трепля Минсока по волосам, и уходит к окну снова. Мин вжимает голову в плечи и резко поворачивается, сверкая внезапной обидой в глазах. - Я официально зарекаюсь делать с тобой какую-либо работу, Лухань. Лу тоже поворачивается, но в его глазах только чистое наивное удивление. - Эй, почему ты так, хён? Ты же хороший, хён? От "хён", такого слащавого "хён", каждый раз что-то дёргается внутри (кажется, это кукловодная ниточка Луханя); кристаллики-невидимки, висящие в воздухе, резко осыпаются на паркет, и Мина какое-то время ничего защитного не окружает. В такие моменты Минсок чувствует, что готов на всё, что бы то ни было. Кажется, Лухань знает это просто прекрасно. А ещё Лухань отличный актёр, не обделённый капелькой лицемерия. А ещё у Луханя по прозрачной ниточке на каждом пальце, и он почти научился дёргать их в нужном порядке. Почти. Всё на флешке - визитка для "Бензина от Минхо", фотографии с конкурса талантов, незаконно украденные из учительской папки, да AutoCad, потому что он тяжёлый и скачивать его с их тусклым интернетом минут двадцать. Лухань как всегда выглядит счастливым (никто никогда не уверен, счастлив ли он на самом деле), Минсок как всегда выглядит недовольным (здесь уж наверняка - не прогадаешь). Снег, которого привалило ещё немного за те пару часов, проведённых в классе, совсем по-старушечьи скрипит под ногами. Стены домов в этом районе такие неприветливые, в серых трещинах, будто в морщинах, а окна, занавешенные до середины, будто глаза, сонно прикрытые веками, смотрят то ли недовольно, то ли презрительно, но всё это вместе, на самом деле, не так плохо. Будто у этого района есть своя душа, свои истории, свои оживающие по ночам холодные строения... Что-то живёт здесь, немножко вытесняя случайных прохожих, крадущихся дворами, будто так ближе. Минсок прибавляет шагу, почти бежит пешком; Лухань даже не замечает сначала, хотя пасёт его внимательно, идя немного позади. Только взгляд отрывается от плеча, плывя по неприветливым лицам домов, Мин ускоряется так, что скрип снега становится слишком жалобным. Хватает трёх размашистых шагов, чтобы схватить Минсока за плечо, и одного несильного толчка, чтобы осадить его землю. И дело не в каких-нибудь чувствах или в мыслях - дело в крайней степени дебилизма Луханя, только и всего. И Лухань рад, что Мин умудряется даже в коротком падении схватить его за руку и завалить следом (в душе Лухань и надеялся на это, чего уж тут). Пустой переулок, мокрый снег, лицо к лицу. Шарф просто ужасно щекочет подбородок, слов не хватает. Но Лу стойко терпит, всматриваясь в чужие очень-очень злые глаза. В них пляшет тёплый свет тусклых сумеречных фонарей, даже взгляд Мина теряет свою колкость, хотя кто бы мог подумать. Лухань просто ходячее несчастье, глупый ребёнок, фу на него, фу. Так-то оно так, но какого чёрта сейчас его лицо такое красивое? Ткань штанов начинает промокать - это неприятно и саднит кожу, но Минсок не замечает этого почти что и тихо ёкает, вздымая грудь, потому что кое-кто в красной вязаной шапке с помпоном подается вперёд своими сухими губами и так по-глупому целует кончик носа, что Минсоку хочет сжаться в комок и визжать долго, оглушительно, потому что "о боже, моя защита, моя кольчуга, мои шипы, уничтожили, пробили, уничтожили..." Нет вокруг никаких звуков, кроме тихого шуршания одежды, когда слегка шевелится Лухан, отстраняясь от чужого лица. У него покрасневшие щёки и абсолютно счастливый взгляд, но Минсок не может оценить эту картину, потому что лежит, зажмурив с силой глаза, будто ждёт, когда его ударят. Он так сильно сжимал в кулаки руки, что кажется, будто пальцы сейчас совсем перестанут ощущаться. - Милашка, - выносит вердикт Лухань, улыбаясь своей худшей из худших улыбок (это та, от которой всё лицо покрывается подвижными мимическими морщинками; вообще-то, всем нравится, но только не Мину). Минсок распахивает глаза, обиженно надувает щёки и пихает Луханя в грудь всеми своими остатками сил. Они переворачиваются, меняя позиции, и теперь штаны Луханя будут противно намокать (Мин рад). Минсок уверенно садится на бёдра, а сверху вниз смотрит крайне зло и обиженно, поджимая губы. Мечется в своих мыслях, но забив на все в конце концов, с чувством тянет Луханя за щёки, отчего рот того растягивается в смешную странную улыбку. Грубая вязка миновских варежек неприятно царапает кожу лица, но обоим, видимо, плевать на Луханя. Луханю на себя плевать в первую очередь. - Противный такой, - тянет Минсок, хмурясь своему ущемлённому достоинству. Ему сейчас очень хочется потопать ногами, побить кулаками, но его выдержка позволяет только вот такую слабость. Лухань хихикает. Как можно. У Ханя под голыми руками мокрый неокрепший снег, быстро тающий от тепла ладоней. Он не без удовольствия запускает туда руки, пока Минсок издевается над его лицом, чтобы размять между пальцами снег до кусочков льда, а затем схватиться мокрыми холодными ладонями за тёплую сухую шею Минсока. Реакция молниеносная - Ким тут же оставляет лицо Луханя в покое, вскидывая руки в невольном защитном жесте, втягивает голову в плечи и шипит всякие проклятия. - С-с-сука, - звучит угрожающе, но за словами не следует никаких действий - Минсок обессиленно падает рядом, еле касаясь своим плечом чужого плеча, скрипя снегом под своей спиной. На небе пока ни одной звезды. Но в глазах Луханя звёзд видимо-невидимо. Нет, это не шутки, совсем нет. Сияющие глаза. Таких Минсок ни у кого больше не видел. Они лежат рядом и смотрят друг на друга. Минсок отмечает, что они, видимо, два конченых дебила, потому что это ужасно тупо - лежать на мокром недоснегу и пялиться друг другу в глаза. Просто в мыслях Мина всегда было много самооценки и иронии, и это далеко не лучшее его качество. Это просто недоразумение. Просто. ⚪⚪⚪ Минсок подмечает, что эта зима слишком ленивая и сонная. Вечно хочется пить горячий чай или курить. И это несмотря на то, что Минсок и сигареты ни разу в жизни в рот не брал. Просто как факт - "курить" выглядит очень тепло. Чашки чая с густым белым паром, поднимающимся к потолку, выглядят тепло. Шарфы крупной вязки выглядят тепло. Лухань тоже выглядит тепло, сидя в чужой маленькой кухне и совмещая в себе все тёплые факторы. - Форточку, может, откроешь? - великодушно предлагает Лухань, стряхивая пепел в почти пустую чашку из-под утреннего чужого кофе. - Итак не жарко, - ворчит Мин, натягивая рукава на ладони. Лухань поворачивается слегка и хлопает наивно ресницами. - Ой, извини, - непонятно почему просит прощения и уже собирается потушить лишь наполовину выкуренную сигарету о белый фарфоровый бок, но Мин останавливает его дерганым взмахом руки. - Кури на здоровье, - звучит иронично, но без капли юмора в голосе, а Минсок сутулится и уходит из кухни. - Э-э-эй, - Лу вскакивает, будто что-то произошло, и догоняющим жестом указывает на спину Минсока. - Ты куда? - К себе, - довольно ворчливо, но Мин замечает какое-то странное удовлетворение от того, что его останавливают. - Я с тобой к тебе, - окурок летит в раковину и шипит, а Лу мёртвой хваткой вцепляется в чужое плечо. - Отстань от меня. - Ну хён, - привычный щенячий взгляд и слащавый голосок. - Ну хён, ну хён, - раздражённо передразнивает, но в голосе скользит какая-то приятная Луханю обречённость. Они топают, как последние придурки, в комнату Минсока, общую с кем-то. Успевают за это время немного поругаться и неосознанно помириться, когда Лухань как бы случайно поглаживает влажную ладонь Мина от сустава мизинца до косточки на запястье. Да, у Минсока на такие вещи особенная слабость - его пробивает дрожь и вспыхивают красным уши и щеки. Дверь захлопывается, Лухань всё читает с покрасневшего лица Минсока. Этот резкий звук словно знак к действию, как хлопок "камера, мотор", как свисток для стартующих на короткой дистанции в сто метров, как выстрел на дуэли, но промах, чёртов промах, когда хотелось бы в самое сердце. И тут уже следует выстрел от выжившего. Здесь окно открыто, воздух совсем холодный, и Лухань не боится отпора, целуя, с нажимом раскрывая чужие влажные губы, сжимая почти до боли мягкие руки в районе плеч. Этот поцелуй не ленивый - он неожиданный и острый, заставляющий сердце биться в разные стороны с разными интервалами, заставляющий ноги дрожать в коленях. Минсок не сопротивляется. Он знает, просто прекрасно знает, что не может сопротивляться Луханю. Лухань знает это в ответ. - О боги, - уши будто заложило ватой, и, в отличие от Минсока, Лухань не капли не удивляется появившемуся в этой комнате новому лицу. - Святой Конфуций! Минсок дёргается - Лухань чувствует это всеми точками соприкосновения - и отталкивает Луханя ладонями. Довольно грубо. Мин поворачивается - все его движения мелкие и рваные - и делает глубокий, успокаивающий самого себя вдох, глядя в круглые глаза вошедшего Кёнсу. Там не было ни капли понимания. Дверь захлопывается обратно, а где-то в коридоре гулко разносится голос Кёнсу. - Педики, Чанёль, педики! Гони свои сто тысяч вон, придурок! - Сука, я не педик, - тихо и злобно шипит Минсок в закрытую дверь, на что Лухань как-то болезненно ухмыляется. - Иди и скажи ему это. Теперь всё зло во взгляде направлено в сторону Луханя. - Иди-иди. - Помолчал бы. Не тебе с ним жить. - Переезжай ко мне, м? Минсок всё ещё тоскливо смотрит на дверь, не обращая внимания на чужую руку, по-хозяйски приобнимающую его за плечи. - Педик. Обидно, - Луханю нравится это обречённое звучание голоса, да и в общем, Минсок, потерпевший поражение, нравится ему больше всего. - Тебе всё равно? - Конечно, всё равно. - А, ну да, ты-то и выглядишь как пидорас. ⚪⚪⚪ В этой зиме было что-то особенное. Звуки слишком чистые и слишком длинные, запахи, пробивающие грудную клетку насквозь, касания, лениво-тёплые и немного непривычные. Минсок заразился за полгода. Это необычно - он стал ругаться матом, курить, пить чёрный кофе на завтрак вместо зелёного чая, неправильно любить и неправильно заниматься сексом (если вообще существуют такие понятия). Он заразился, потому что Лухань - ходячее несчастье, опасное заболевание, глупый ребёнок, который, как оказалось, знает слишком, даже чересчур много. У него на каждом пальце по прозрачной ниточке, которые он дёргает в нужном порядке. А Минсок дёргается. Луханю до сих пор до дрожи хочется кутать Минсока во что-то тёплое, говорить много приятных слов с налётом, понарошку капризничать, потому что оба знают, кто главный. Это так странно, что Минсоку пришлось заразиться ещё кое-чем - отсутствием самокопания и иронии. А это было сложнее всего, между прочим. Внизу бегали дети, пинали остатки головы снеговика, пока мурашки перебегали с одного обнажённого торса на другой. Открытая форточка с облупившейся краской на раме стала неким каноном морозного выходного дня, когда происходило что-то эдакое. Пепел падал в белый снег, и Минсок думал, кажется, с Луханем в одном русле. Если пепел упадёт на голову мимо пролетающей чайки, то сможет ли она продолжить свой путь?..