Сильфиада. Книга Судеб.

      Ногу, к счастью, Анита не сломала. Зед наложил ей повязку и дал какого-то болеутоляющего отвара – от дымящейся деревянной обгрызенной ложки с темной жидкостью пахло шиповником и мятой.       На мосту им отвели одну ячейку - стены с тех сторон и потолок были выложены из камня, а вместо четвертой стены - просто занавес из толстой грубой ткани, засаленной и пропахшей дымом костра. Огонь Зед развел точно посередине этой импровизированной комнаты, и скоро стало тепло, даже жарко, несмотря на то, что за стенами снова подул обжигающий холодный ветер, и пустыня вновь обледенела. Занавес колыхался, но из-за своей неимоверной толщины и тяжести на задирался, и тепло не уходило. Зато было слышно, как ходят снаружи люди – по узкому коридору меж такими же ячейками - переговариваются, покашливают, звякают ложками об донышки походных котелков; да где-то за стеной Красавец сонно хрупал овсом.       - Ну как, не пожалела еще, что увязалась за мной? – Зед своими тонкими белыми ладонями с треском ломал хворост, и камни на его пальцах сверкали в свете пламени кровавыми каплями. Он развесил их мокрую одежду под потолком – платье Аниты и свой черный костюм - и сидел перед костром в одной тонкой белой рубашке, быстро высыхающей на нем, завернувшись в лохматое одеяло, из-под которого смешно торчали его длинные, по-юношески тонкие ноги.       Анита с жаром замотала головой; пожалела?! О, нет! Это был предел её мечтаний! Как объяснить?       Смелый воин, не знающий поражений, сильный и благородный герой древности, благородный лорд, он ухаживал за ней с почтением и… и как-то основательно, не показушно, как обычные мальчишки, распускающие перья перед новой подружкой – «а хочешь мороженого? о, я еще и не то могу!» - а по-настоящему. Как смело он поразил этого чудовищного единорога! И как умело он перебинтовал её! Все умеет, все может! И это её Зед, её личный персональный парень – человек, о котором мечтает всякая девушка, начитавшись легенд перед сном! Да Марта издохла б от зависти, если б видела, какое у него было лицо, когда он бился со Звездным Странником! Он… он… он не боялся! Да!       Кроме того – Анита даже покраснела от этой мысли и ей пришлось опустить лицо и сделать вид, что стало жарко от костра - когда он помогал ей избавиться от мокрой одежды, шумно засопел, и она поняла, что вид её обнаженных плеч и спины произвел на него неизгладимое впечатление. Это известного ловеласа-Зеда, о котором написано, что девизом его было легкомысленное «охмуряю дам»! Она поспешно завернулась в одеяло, но чувство - это приятное, волнующее желание, чтоб он прикоснулся к ней, - осталось.       И сейчас, сидя у костра, он маялся – она видела, что и ему очень хочется пододвинуться ближе к ней, но он стесняется и тайком поглядывает на неё, и от этого тоже становилось приятно, и дух захватывало!       Этот красавец, этот герой, этот бесстрашный Зед трепещет перед нею! О, от одной лишь мысли об этом можно было сойти с ума!       - А ты правда сильнее всех бойцов Пакефиды? – голосом, полным обожания, проворковала она, и в глазах её был полный телячий восторг. Зед вспыхнул румянцем до корней волос и склонил лицо, чтобы скрыть смущение.       - Я самый сильный до тех пор, пока не встречу достойного противника, - ответил он. – Может быть, когда-нибудь кто-нибудь окажется сильнее меня - и я проиграю. Но пока я не встречал такого человека.       - О! – благоговейно протянула Анита, и как бы невзначай стянула край одеяла с плеч. Зед еще ниже опустил голову и сделал вид, что разглядывает свои ногти.       - А что это за место? – поинтересовалась Анита. За окном, слишком узким для окна и слишком широким для щели, крепчал мороз; звезды умытые снегом, ярко сияли даже сквозь кружево ледяных узоров на стекле. – Странный мост… Где мы находимся?       - Я же говорил – Мост Мстящих, - оживился Зед, отвлекшийся от своих хищных развратных мечтаний. – Под нами Мертвая Река, - Анита приподнялась, с удивлением разглядывая темный пустой ров с быстро замерзающими на дне лужами. – За ней, на другом берегу, то, что люди называют Раем. Пустыня, из которой мы пришли, что-то вроде временного пристанища, туда попадают все. И все, разумеется, хотят в Рай. А идти туда надо по Мосту. И для каждого Мост свой. И на каждом Мосту сидят люди и поджидают, - голос Зеда стал тихим и зловещим. – Поджидают врагов; поджидают обидчиков. Убийц, мошенников, воров – тех, кто сосал из них соки, отнимал последнее, доводил до отчаянья и до самоубийства. И они пойдут по этому Мосту, рано или поздно. Понимаешь?       - Можно же не идти, - слабо пискнула Анита, соображая.       - И остаться в пустыне? Можно; но там холодно; нет пищи; нет жилья; нет тепла. Кроме того, по ночам там ходят злые и голодные твари – ты же видела псов? – а еще ходят те, кто опаснее ночных охотников. Те, кто отчаялся пройти через Мост, ибо список их кредиторов слишком длинен, а мерзость их злодеяний настолько чудовищна, что самый милосердный из милосерднейших метнет в них камень. Они прокляты и ненавидимы; им нет прощения; они настолько помешались разумом, что в общем-то почти не страдают от той жизни, которую ведут. И им все равно, что есть – вновь прибывшего путника, который боится ступить на Мост, зная, что его там ждет, или гору собачьих трупов, которую мы им нынче оставили. Но изредка они все же страдают, страдают сильно, страдают так, что умерли бы, будь они живы. Это случается тогда, когда над пустыней улыбается солнце. Как сегодня, например – помнишь, какой розовый был сегодня закат? Это оттого, что ты была рядом. Ты… - Зед хотел что-то сказать, но не смог выразить всей гаммы чувств, что переполняли его. Все-таки он был достаточно приземленным парнем, далеким от высоких материй. – Словом, не о том речь. Не важно. Так вот, когда поднимается это солнце, они видят лица друг друга, и свои - в лужах или еще где отраженных, - и ужасаются своему уродству. В своих руках они обнаруживают грязь, гниль, объедки, остатки трупов – а в своих ночных слепоте и безумии, в буйных оргиях им кажется, что они пируют изысканными яствами. Одежда их истлела – бог знает, что они вспоминают, глядя на жалкие лохмотья, еще что-то из себя представляющие, плача и собирая по лоскуткам свои тряпки. Тела их измождены и изранены; часто всякая дрянь, более или менее могущественная, набирает из них свою армию и бросает в бой – в своем ночном безумстве, буйные, яростные, они убивают и погибают сами, остаются уродами и калеками… А солнце, возвращая свет и разум, освещает их – жалкие развалины, пушечное мясо, у которого нет будущего, нет воли и нет выбора. Их рвут, калечат, уничтожают высшие силы в своих интересах…       - Господи Боже! Но можно же перейти… Река же пуста! Можно же не идти по мосту, можно перейти по руслу!       Зед лишь покачал головой:       - Это – Мертвая Река. И если ступишь в её пустое русло, она утащит тебя в такое место, в сравнении с которым жизнь в пустыне покажется Раем.       - Что это за место? – прошептала Анита.       - Я не знаю, слава Богу, - ответил Зед. – Может, это черная пустота. А может, слишком близкое место к Раю – можно видеть, но нельзя войти. А может место, полное боли. Я не знаю, в общем.       - А мы? Мы-то куда идем?       Зед неопределенно пожал плечами.       - Мы переходим мост,- ответил он. – Выводы делай сама.       - В Рай?!       - Ну нам же нужно узнать, что делать дальше? А где можно найти достаточно… м-м… компетентного специалиста, да чтоб еще и не врал? Думаю, придется дойти до Камня Влюбленных.       - Куда?!       - А ты не знаешь?! С ума сойти!       Трубный звук прервал их беседу. Снаружи оживленно заговорили, заходили, забегали.       - Что такое? – Анита и Зед, не сговариваясь, рванули к окну и торопливо стали протирать его руками, стараясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь настывший лед. Пихаясь, кутаясь в спадающие одеяла, они продышали каждый свою проталинку. Анита, сколько ни напрягала зрение, не увидела ничего, кроме темной каменной долины. А Зед, наверное, как наиболее опытный, что-то разглядел.       - Вот же блин! – ругнулся он, прыгая через потухающий костер в своем одеяле. – Я же говорил – надо его добить! Ишь, как быстро очухался…       Он содрал с веревки свои штаны; миг – и быстро мелькнул его голый зад, и вот он уже натягивает сапоги, щупая висящий черный костюм. Плащ он не стал даже трогать – от него шел густой пар, мех влажно блестел… впрочем, и плащ-то был не его, а Аниты.       - А, сойдет, - он торопливо застегивал многочисленные застежки и пуговицы, - немного сыровато… Сиди здесь и никуда не высовывайся!       - Зед! А вдруг ты не вернешься?! – дрожащим голосом пропищала она, прижимая к груди одеяло. Он фыркнул:       - Ну вот еще! Там и драться-то не с кем, горстка дохлых скинхедов!       - Кого-кого?       - Скинхеды – это пацаны такие, тупые и злые. Молодые бараны на закланье. Хитрые умные дяденьки где-то что-то делят, деньги там или бизнес; надо убрать конкурента – а как? Своих людей отправлять нельзя – могут сдать заказчика, да и жалко. А тупое пушечное мясо – не жаль. Вот умные дяденьки и науськивают этих тупиц на конкурентов, говорят – «он чужой! Он приехал и все портит!» Чужими руками грязные делишки обделывают. А эти, которые сейчас наступают на нас - самые никчемные и тупые, потому что их самих завалили в драке.       - Но, - Анита, наконец, разглядела наступавших – может, сотня человек, молодых человек! То, что она принимала за блеск инея, на самом деле было сиянием мертвых застывших глаз. – Они же не виноваты… их обманывали – ты сам сказал, что их науськивали!       Зед на миг перестал метаться и с удивлением глянул ей в лицо.       - Ты меня не слушала, что ли? Они ходили убивать. Убивать незнакомых им людей. Не зная наверняка, хороший это человек или плохой. Иногда убивали детей этого человека лишь потому, что они – его дети. Они просто ненавидели всех и вся. Они убили бы и хорошего человека, если б он вмешался и начал заступаться за их жертву. Они – тупые, ненавидящие ублюдки. В общем-то, они говорили, что защищают свою родину от приезжих «черножопых». Но если уж так хотелось защитить, то нужно было не палкой махать, а делать политическую карьеру и просто запретить им въезд. И все. И депортировать всех, кто им не нравится. Это куда гуманнее, чем убивать, не так ли?       Зед отдернул занавесь и вышел. Затихли его шаги, и Анита уселась обратно на свою лежанку, застеленную мехом.       Они злые, глупые мальчишки – Анита верила Зеду, - обозленные, жестокие, но… но они же мальчишки! Она видела, что сделала с ними пустыня – это были жуткие замороженные синюшные мертвецы, с изодранными лицами, с помятыми глазными яблоками, со сломанными шеями, искореженными, смерзшимися пальцами. Их деформированные лица выглядели так, словно они лежали спрессованные в морозилке, а потом их вытащили и кое-как отодрали друг от друга – у кого-то нет щеки, а у кого-то чужая губа примерзла к уху… И эти жуткие морды улыбались! О, как они улыбались! Тяжко топая негнущимися ногами, словно разбитые параличом, еле справляясь со своими непослушными телами, они страшно и настырно брели к укреплениям и скалились, скалились, хищно облизывая остатки истонченных, по-мертвецки жестких губ, пуская слюни… Что же за сволочь должен быть тот, кто обманул их? Кто зажег в их сердцах ненависть? Кто обрек их, сломанных, как ненужная вещь, перемолотых в мясорубке своих ублюдочных интересов, после смерти – к которой подвел их он же, - бродить по пустыне, даже не надеясь когда-нибудь ступить на Мост?       - Пусть злые, пусть глупые, – всхлипывала Анита, натягивая платье на худенькое тело. – Я спасу их, и они будут хорошими! Я всех-всех спасу, и они никогда не будут, никогда..! Сильфиада. Новая История творится.       …И встали два войска друг напротив друга, и сурово смотрели в глаза друг другу, и молчали. И одна сторона называлась Мстящими, ибо они выискивали глазами людей, лишивших их целого мира и жизни; другие же, повинные во многих смертях, кровью умывшиеся и озверевшие от многочисленных жестокостей, потерявшие разум от своего жуткого существования и в своем безумии готовые убивать и терзать все больше и больше, чтобы утолить жажду жестоких сердец, назывались Люберплятта, что означает «проклятые», ибо не было им покоя, и они приносили страдания и страдали сами более своих жертв.       Предводителем Люберплятта был Звездный Странник; он был Живой в этом царстве мертвых. Как из податливой глины, замешанной на крови, он лепил из Люберплятта все, что ему хотелось. В бою против Зеда и Сильфиды он потерял своих Ночных Охотников и верного боевого Единорога; но у него были его Люберплятта, и он целые сотни из них превратил в жутких ночных тварей, что прячут свое уродство в темноте, и оснастил их всем, что может причинять боль – клыками, торчащими из кровожадных пастей, когтями, жаждущими рвать чужую плоть, костяными шипами вдоль спин. Это были уже не люди; рыкающие, визжащие, косматые, рогатые твари, рвущиеся с поводков, неслись перед своими проводниками, ожидая лишь того, чтобы расстегнулись железные ошейники на хрипящих яростных глотках.       Громадные, словно боевые Единороги, существа, отдаленно напоминающие людей, с оплывшими, в складках зеленоватой шкуры лицами, с бессмысленными мутными глазами, в обрывках одежды на огромных мускулистых плечах, влекли тяжелые боевые колесницы, погоняемые безжалостными бичами тех из Люберплятта, трубящими в рога, кто сохранил свой человеческий облик.       На стенах Моста Мстящих стоял светлый Зед, предводитель Мстящих. Среди Люберплятта не было его обидчика, и Зед сделал страшный и трудный в этом мире выбор: позволить себе убить – значит, обрести Мстящего в другой жизни. Но он защищал Сильфиду и защищал Мост, на который так жаждали – и не имели права - ступить Люберплятта.       Уже опустились каменные крылья Моста – три платформы с полными решимости лучниками, готовых стрелять гарпунами, чтобы увлечь Люберплятта в воды Мертвой Реки; со стоном и грохотом поднялся защитный занавес на входе, открылись окованные ворота, и черный проем ощетинился грозными копьями. И светлый Зед, помолившись и испросив прощения у Творца, вынул свой верный меч и готов был спрыгнуть вниз и вести своих воинов вперед.       Но бою не суждено было сбыться; ибо Творец услышал, не мог не услышать молитву Зеда. Рядом с ним, на стене, появилась та, кого он был готов защищать ценой своей бессмертной души – Сильфида; свет её озарил темные небеса, и она подняла посох, символ жизни в этом страшном мертвом царстве.       - Я беру тебя, Посох! – закричала она, и её голос, словно удар грома, разнесся по пустыне и остановил жуткое движение армии Люберплятта. Луч Силы Сильфа, светлый и сильный, стремительно вонзился в небо, разрывая грязные темные облака. Ослепленные, Люберплятта с криками падали на колени, закрывая грязными руками мертвые остекленевшие глаза; и звездная священная пыль осыпала искореженные согнутые тела.       - Силой своей я велю солнцу явить свой лик нам, - крикнула Сильфида, и случилось невозможное: ночные небеса посветлели, зарозовели края рваных туч, и несмелый первый луч нащупал бесплодную землю.       Смятение ворвалось в ряды Люберплятта; все сильнее разгорающееся солнце выхватывало из мрака все новые и новые лица, и марширующие в едином порыве вдруг обнаруживали, что идут в строю уродов и чудовищ. Глядя друг на друга, еще пять минут назад вместе желающие драться, они теперь ужасались и в ужасе бежали.       Кто-то, обретя разум, обнаруживал себя взнузданным, словно лошадь, с железом на зубах, и мучительный стон оглашал все более светлеющую долину. Визжали и рвались с поводков плачущие псы, и все бежали, бежали, содрогаясь от муки.       - Велю вам - стойте! – окрепшим уверенным голосом крикнула Сильфида. – Я обретаю власть над вами под этим солнцем!       Рыдая, Люберплятта падали на землю, дрожа всем телом; вернувшийся разум причинял им страдания, разрывающие грудь, но не подчиниться они не могли.       - Смотрите друг на друга! – жестоко велела Сильфида, простирая к ним свой Посох. – Смотрите в себя! Знаете ли вы, что превратило вас в то, чем вы являетесь сейчас?       - Знаем! – в истерике визжали Люберплятта, извиваясь, как избиваемые собаки. – Отпусти нас! Позволь уйти во тьму!       - Чтобы при следующем восходе вы страдали так же, как и сейчас, или даже более? Нет. Я не могу этого сделать. И сердце мое велит мне пожалеть вас и спасти. Поднимите глаза ваши к солнцу, вернувшему вам разум – помните ли вы его свет? Хотите ли увидеть его живыми глазами?       - Да! О, да!       - Тогда клянитесь. Клянитесь Творцом, Слепым Пророком и светом, возвращающим разум, что сохраните чистоту, и я верну вам жизнь. Это будет страшная клятва, ибо сам Творец будет призван в свидетели; и если вы нарушите эту клятву – вы знаете, какое наказание последует. Вы его достаточно изучили…       Вопль радости разнесся по долине; уроды скакали, словно разум вновь покинул их, и орали тысячами глоток:       - Клянемся, клянемся! И чудовища, впряженные в колесницы, валяющиеся теперь перевернутыми и разбитыми после беспорядочных метаний, радостно мычали что-то сквозь сцепленные на железе зубы.       - Смотрите же, - произнесла юная Сильфида. – Я даю вам шанс. Другого такого не будет, может, тысячи лет. А вы дали мне страшную клятву, клятву вернуться в это состояние, если… но не будем даже думать об этом. Я дарю вам жизнь.       Протянутым вперед Посохом она провела над запрокинутыми к небу лицами, и свет стирал страшные перекошенные рыла, гасил мучительные стоны; безжизненная ранее пустыня наполнялась пульсирующим перламутровым сиянием, словно клубами живого пара; это очистившиеся души устремлялись обратно, к жизни. И защитники Моста опускали свое оружие; их обидчики ушли, и их больше ничто не держало здесь, между мирами. Перламутровый свет окутывал их тела, разглаживал суровые лица, и они уходили - не в Жизнь, но за Мост.       Сильфида и Зед остались одни на стене; и было очень тихо в этом сияющем умиротворенном месте, - так, что была слышна звенящая звездная пыль, да далекая ругань вновь поверженного Звездного Странника, потерявшегося в чистом тумане улетающих душ… ************************************       - Ну вот, - довольным голосом произнес Зед, радуясь, что дешево отделался и никого не убил. – А то – по башке… как ты этим посошком-то, а? И как ты узнала, что так можно сделать?       - Не знаю, - Анита, дрожащая от напряжения, утерла бледное лицо, покрытое бисеринками пота.- Я просто подумала, что имею Силу и Власть над людьми… а раз так, то могу же я заставить их… ну, я подумала, что мой приказ сбудется… а иначе к чему мне сила, если не для этого? Я хотела, чтобы они перестали страдать.       Зед с многозначительным видом покачал головой.       - Ну, в общем-то, да. Здравая мысль…       Последнее слово он закончил, уже взобравшись на стену – скакнул на каменные зубцы мягко, гибко и быстро, как кот. Рука его уцепилась в трещины в кладке, тело повисло над темной Мертвой Рекой.       - Кто это там шевелится?! – подозрительно рявкнул он. - Эй, ты кто такой?!       Внизу, среди разлетающихся клочков тумана, по несуществующим водам реки уплывала лодка – Анита видела темный силуэт гребца, налегающего на весла, слышала скрип старых уключин. У Зеда, повидавшего многое, глаза на лоб полезли.       - Ни фига себе! – пробормотал он, отступив.       - Что, что такое? – всполошилась Анита. – Это Звездный Странник убежал, да?       - Какой Звездный Странник?! Даже ему это не под силу! Я понятия не имею, кто это и почему он тут… гребет, - Зед выглядел сбитым с толку и слегка напуганным. – Может, враки, что Мертвая река ведет в страдания? В любом случае проверять неохота, - Зед, все еще глядя вслед лодке, отступил от стены. – Ладно. Идем. Нам через Мост.       … Пред греб что есть сил – наверху были люди, и окликнувший его – это был Зед, Пред узнал его голос. Долина все еще испускала нежный сияющий туман, все еще дышала умиротворением, и Пред постарался как можно скорее скрыться с глаз Зеда – Бог его знает, вдруг он кинется догонять?       - Дурак, - ругал себя Пред, - засветился… Ну, может, он не узнал.       Да скорее всего – нет; голос Зеда звучал удивленно и растерянно, затем и совсем стих, заглушаемый капаньем воды и легкими всплесками весел. Туман редел, все четче прорисовывались берега, черные, топорщащиеся мертвой травой.       - Напугался? – хихикнул Тавината, появившись на носу лодки. Пред нервно вздрогнул, весло неуклюже шлепнуло по воде. – Не бойся, он не узнал тебя. Не то он чем-нибудь запустил бы в тебя и снес тебе башку.       Пред зло оскалился, изо всех сил работая веслами; несмотря на меховую куртку – одеяние, подобающее этому странному миру, - и шерстяные штаны, он замерз, его била дрожь, и чтоб хоть как-то согреться, он старался грести сильнее.       - Можно подумать, - зло процедил он, - я только для себя стараюсь.       Тавината, неуместно яркий в своем шелковом голубом одеянии, украшенном причудливыми вышивками, с золотыми волосами, развевающимися на ветру, с отсутствующим видом разглядывал свои холеные ногти.       - Можно подумать, - в тон Преду ответил он, - ты только для меня стараешься… Ну-ну, не дуйся. Скоро все устроится наилучшим образом.       Пред боялся и ненавидел Тавинату. Он жалел, он уже тысячу раз пожалел, что связался с ним, но убежать… нет, нет! Его цель, его желание жгли его, как огонь, и это жжение было сильнее страха и ненависти. Он потерпит.       Тавинату, Демона Смерти, Пред встретил в Юдине. Точнее…       Точнее – была такая же безумная пьяная ночь, как вначале. Он, сумасшедший и отчаявшийся, выскочил из вагона поезда, прибывшего на вокзал Юдина, и яркая, шумная, богато освещенная веселая ночь уже встречала его здесь. Он узнал её – по странным голосам, по жуткому смеху, по слепящим фонарям, - узнал, как если бы она была глупой обкуренной девицей, стоящей на перроне в розовой модной кофточке и узких брючках, курящей дорогую сигаретку и разглядывающей свой яркий вызывающий макияж в зеркальце. Потом… потом он бежал куда-то, а равнодушная, брезгливая девица-ночь как бы нехотя – но все же неотступно – сопровождала его всюду, и только его. Никто в целом мире больше не видел её; их ночь была наполнена счастьем и светом…       У каких-то людей, в каком-то ярко освещенном доме, гремящем ритмичной музыкой, он спрашивал – кричал на ухо улыбающемуся парню, открывшему ему дверь, - о приезжих Зеде и Вэде; но тот не знал. Какие-то люди, что-то празднуя, все же помогли ему найти нужный квартал – веселая толпа, хохоча, скатилась вниз по лестнице, схлынула, как волна, оставив его одного под молчаливой дверью. Ни Зеда, ни Вэда здесь не было. Он отчаялся – куда идти? Он хотел, он действительно хотел уйти, но едва он вышел на улицу, как дикая, хохочущая толпа налетела на него.       «Вот он! Он ищет Зеда!» - и его увлекли, утащили вслед за собой эти странные, что-то празднующие люди.       Далее… далее он превратился в куклу, в послушную марионетку со стеклянными глазами. Какие-то люди перетаскивали его с места на место, поворачивали его лицо и спрашивали: «Этот Зед? Нет?» Иногда о нем забывали – веселье продолжалось в каком-то полутемном, чудесном саду, где он сидел на скамейке, как забытая ребенком кукла, в уголке - но собравшись в путь, дружная компания прихватывала и его и тащила дальше. Странное оцепенение сковало его тело; как он хотел бы уйти, убежать из этой веселой глухой и слепой к его страданиям толпы! Но что-то, словно невидимая рука кукловода, заставляло его поднимать и передвигать ноги, поворачивать пустую кукольную голову, вглядываться стеклянными кукольными глазами в чужие веселые лица и нестись куда-то вслед за людьми, дальше, дальше, всей душой противясь, не желая, крича – нет! – но идти, идти… и жестокая, эгоистичная, модная, заморенная популярной диетой ночь с тонким брезгливым личиком и очередной – бесчисленной - сигаретой в цепких ярких ноготках молча следовала за ним…       Сколько это продолжалось – одному богу было известно; Преду казалось, что целую вечность. Шумная бесшабашная толпа вывались на Набережную. Свежий ветер с черных вод реки принес прохладу и наполнил кукольное тело Преда жизнью. Возвратились чувства – Пред ощутил, как болят натруженные уставшие ноги, как ночная прохлада забирается под одежду. Он улыбнулся человеку, пытавшемуся увлечь его куда-то, нетерпеливо дергающему его за руку, и покачал головой:       - Нет, не сегодня.       Юноша удивленно взглянул ему в глаза, пожал плечами и отошел.       Толпа – шумная, пестрая, веселая - схлынула, оставив его на набережной, на черных отполированных гранитных плитах над черной быстрой водой.       Последней, неторопливо поцокивая длинными каблучками, ушла молчаливая стервозная ночь, кинув недокуренную сигарету и растворившись в ускользающих сумерках. Кажется, на прощание она обернулась; над городом разгоралась заря.       Пред, кутаясь в легкую светлую куртку, шмыгая покрасневшим носом, жадно глотая свежий живящий воздух, уселся на черную гранитную скамейку – она показалась ему ледяной, аж мурашки побежали по спине. Куда идти – он не знал; а даже если бы и знал – сил не было, чтобы двигаться, тело его было измучено и измотано. Не было сил даже сердиться на этих остолопов, что заставляли его всю ночь плясать и кривляться, да еще и утащили черт знает куда.       - Именно – черт, - произнес чей-то голос. Так Пред, очумевший, замерзающий под порывами ледяного ветра, стучащий зубами от холода, впервые встретил Тавинату.       Его не удивил диковинный вид духа Зла – ни атласный голубой с синими драконами наряд, ни шитый золотом пояс, ни белокурые длинные волнистые волосы, подошедшие больше б какому-нибудь сказочному прекрасному персонажу. Преду и одного взгляда хватило, чтоб в голове возник ответ – кто этот человек и почему он так выглядит… и как его зовут. Теперь он яснее понимал и то состояние, в которое погружался ночью – за временную беспомощность ночь уплатила ему обострением его способностей Чтеца, и он видел даже злобное копошение мыслей в голове духа.       - Что празднуют эти люди? – стуча зубами, почему-то спросил Пред. Тавината пожал плечами, жеманно изогнув губки:       - Они отмечают пробуждение Сильфа… Странные люди! Придумывают себе праздники, чтобы в какой-то определенный день можно было веселиться… как будто в любой другой день года им кто-то запрещает! Вот объясни мне, отчего так? Разве нельзя так радоваться каждый день? По-моему, можно, и повод для этого не нужен… любой, обладающий душой, в любой момент жизни должен ощущать радость, - Тавината вскинул красивую голову к небу и с жадностью вдохнул воздух. – Правда?       - Ты мне зубы-то не заговаривай, - игнорируя поэтическое отступление Тавинаты, произнес Пред. Губы его посинели, жизнь плотно вошла в его тело, и он даже ощущал, что уже давно хочет в туалет, и даже простыл, что не очень-то располагало его к радости. – Зачем звал?       - Ах, ну да! – Тавината ловко присел на скамейку рядом с Предом, не обращая внимания на то, что собеседник его вот-вот обледенеет. – Ты ищешь Зеда, я слыхал?       - Или Вэда, - мрачно ответил Пред; Тавината прищелкнул языком:       - Не-а; Вэда искать не стоит – это ведь он стал Сильфом. А ты же помнишь, как он к тебе относился? Ты думаешь, он тебе поможет? Ничуть; не лезь к нему. А вот Зед… да, это выход. У Зеда, как у Свидетеля (надеюсь, ты понимаешь, почему я его так называю, объяснять не нужно), находится Книга Судеб, которую они открыли в честь пробуждения Сильфа Зеда – это новое имя твоего недоброжелателя-Вэда. Если ты найдешь её, то сможешь исправить все, что пожелаешь, понимаешь? Переписать.       Пред даже дышать перестал. Как Чтец, он видел – Тавината не врет.       - А зачем же… зачем же они велели мне искать Слепого Пророка? Или Торна?       - Ну, дело-то в том, что Книгу можно переписать лишь у Трона Слепого Пророка. А притащить, проводить тебя к нему – по сути, к Богу! - может лишь Торн. Он все может. Но тут такое дело… Зед тоже пошел к Слепому Пророку – он тоже может… э-э… путешествовать дальше любого человека. И с ним – Книга. Действующая. Открытая в честь Сильфа. Забудь о Торне. Торна еще нужно будет уговорить помочь тебе, и не факт, что оно согласится. А вот стащить Книгу у Зеда - по сути, он же просто сопляк – мальчишка, - ты мог бы. И все исправить.       - Ну а тебе какая выгода? – лениво спросил Пред.       - Как – какая? – удивился Тавината. – Одним росчерком можно исправить и мою жуткую смерть. Это ты пообещаешь мне исправить в первую очередь. А я помогу тебе догнать Зеда.       - Ну, а сам-то ты почему не можешь его догнать и все исправить?       На миг в глазах Тавинаты мелькнула смесь ярости и тоски.       - О, милый! Кто бы меня пустил к Трону Слепого Пророка! Если б я мог – разве я бы был сейчас здесь? ******************************************************       Это был большой камень – плоский, напоминающий своей формой сердце, и абсолютно не похожий на какой-то там трон. Плоский большой камень посередине пустого поля, по которому из края в край катался ветер, перебирая былинки.       И чей-то голос нашептывал в уши:       - Не бойся, не бойся ничего. Все дело в глазах, понимаешь? У всех молодых и счастливых глаза сияют - целые океаны света. А в её глазах уже нет света, хоть она и молода. Рано или поздно глаза гаснут у всех – заботы, дела, печали, горести… Посмотри на любую женщину старше тридцати – они все, ну, или почти все угасли. Они уже не умеют так мечтать, как семнадцатилетние – о поцелуях, о воздушных замках, о любви, о кружевах на подвенечном платье, о восторженных взглядах; они уже не умеют, как семнадцатилетние, улыбаться, смущаться, радоваться каким-то ничего не значащим мелочам, просто блестящим побрякушкам, например. Они и любить так, как семнадцатилетние, не умеют – пылко и чисто, чтобы сердце вдребезги, готовые положить к ногам любимого все свое самое лучшее… Они уже не верят, как семнадцатилетние, в свою святость, чистоту и уникальность – любая девочка верит, что она сможет своею чистотой спасти павшего любимого…       Именно ото всего этого ярко сияют глаза. Как звезды. Все самое прекрасное и чистое, возвышенное, отражается в них тогда...       Ну, и любовь, конечно.       Её глаза тоже потухли – стали просто уставшими глазами озабоченной домашними проблемами женщины. Раньше эти глаза сияли лишь для тебя и лишь тобой, отражающимся в них. Сейчас они пусты и темны, как окна в доме, где никого нет. И если ты хочешь, чтобы она снова увидела своими пустыми темными глазами тебя, и снова стала твоею, зажги в них свет.       - Как? – подняв глаза к белесому небу, спросил Пред. Невидимый собеседник пожал плечами:       - Как… это очень трудное – и очень жестокое испытание для вас обоих. Она ведь не хочет возвратиться к тебе?       - Да; она мне не верит.       - Конечно! Потому что Вера – эта одна из тех свеч, что тебе надо зажечь… Вот Камень, его называют камнем Влюбленных… люди любят красивые названия, которые будоражат их чувства и воображение. К нему придет её темная душа, готовая драться. И ты должен будешь убить её.       - Убить?!       - Да, убить. И себя – тоже. Лишь если ты готов убить то темное, что разлучает вас, вы будете вместе. В твоих глазах ведь тоже нет света, мальчик мой. Посмотри, - он глянул себе под ноги, и увидел звонкую воду, в которой отражались дрожащие вечные звезды, качающиеся по ветру травы и он сам – с осунувшимся лицом, в меховых одеждах, которые дал ему Тавината, с обветренными огрубевшими руками. Человек, чье лицо терялось в какой-то странной сероватой дымке, отчего его черты были неясны, а глаза напоминали два черных провала. Чужой, незнакомый сам себе человек. – Ты проделал такой длинный путь… И я тебе верю, верю, что ты хочешь добра от чистого сердца. Ты смог! Не все, но очень многое зависит от тебя. Ты сможешь изменить все, что началось с твоим появлением в этом мире: Зед перестанет быть Проводником и перестанет злиться на тебя. Тавината… что ж, и его душа станет легче, не исполнив еще одного зла. Ну, ты готов? Мне звать её?       - Зови, - пересохшими губами шепнул он.       - Только помни: было б идеально, если бы ты убил её, а она – тебя, одновременно. Это жестоко и больно, но так, этой болью, вы расплатитесь за обиды друг на друга… Все будет хорошо.       Сбоку зашуршала сухая трава – тонкая стройная черная фигура брела на свет к камню. Из темноты проступали, наливались белизной её лицо и руки – в одной из них она сжимала оружие, бледный луч острой холодной стали. Конец его касался ломкой, хрустящей под ногами травы, и та пела задумчивую свою песню. Восходила луна, окрашивая её волосинки, бьющиеся на ветру, красивым блеском. Темные длинные волосы лежали на её плечах, и на чело опустилось все то же серое мутное облако – и не видны глаза, неясны губы. Она пришла убивать.       - Будем драться? – спросила она, и он прочёл её мысли – далёкие и спокойные; она хотела счастья, она хотела любви и радости, она верила в них, но с ним не связывала, да и не хотела связывать. Она хотела избавиться от него, хотела изгнать его навсегда из своей жизни. И он знал, что стоит ей победить, и ничего уж нельзя будет исправить, никогда – чья-то далёкая мысль, пойманная им, поведала ему, что кто-то, хотевший обратить ее, вернуть ту, прежнюю - так же под луной вышел с ней на бой. Кто? Зачем? Он тоже любил её, и хотел как лучше, хотел ей добра. Хотел победить её - чужую, холодную женщину. В страшной кровавой схватке – Пред, холодея, почти увидел, услышал свист меча, хриплое дыхание, уловил запах крови на сломанной хрупкой траве, луну, глядящую на молчаливый бой бесстрастной и несогласной с любящим и пылким, - тот, неизвестный, нанес ей шестьдесят пять ран, жутких, тяжких, пока она не убила его. Перерублено плечо, отсеченные пальцы, кровавая полоса на животе… Убила. Победила и ушла снова в эту сухую степь под луной, и капли темной крови капали на мертвые стебли, и были темные и блестящие, как переспевшая вишня.       - Не сейчас, - ответил он, облизнув сухие губы и ощущая в руке рукоять невесть откуда взявшегося ножа. – Не сразу.       Она пожала плечами. Этот жест не значил ничего – схватка все равно состоится, раньше или позже, но сегодня.       - Хочешь, я разожгу огонь? – вдруг предложил он. – Как тогда, на берегу реки, помнишь?       Она чуть шевельнулась, губы её тронула улыбка – это было неожиданное предложение.       - Помню. Разожги.       Сухие ветки и стебли вспыхнули разом, ярко разгорелись, осветив маленький пятачок земли и двоих у костра. Тени в степи сгустились; казалось, из ничего, из темноты, вылепляются неровный берег, спящие деревья, свесившие нечесаные косы ветвей, неясный отблеск вод… и дым от костра – не от этого, яркого, жаркого, пылающего, а того, несмелого, затерявшегося в зарослях, в ямке между кочками и корнями могучего дерева – наполнил пространство запахом горящей влажной листвы.       - Дай мне руку, - попросил он. – Я хочу прикоснуться к тебе… хочу узнать, осталось ли в тебе что-то от той, прежней, далекой?       - Наверное, начало конца началось вот с этого вечера, - сказал он, когда она все же подала ему руку. Её пальцы были живыми и теплыми, и он вздрогнул от мысли, что ему нужно будет…       - Наверное, - он впервые услыхал её голос таким живым. С надеждой он глянул в её лицо – нет… разрумянившиеся от тепла щеки и губы, а выше – пустые холодные глаза. Нет, этого мало.       - А помнишь…       - Не хочу помнить. И не помню. Если вспомню – это причинит мне боль, вот как этот костер, и как этот душистый дым, и как всплески весел там, на несуществующей реке, - она кивнула головой в сторону. - Как звук гитары, как память о любимых в то время песнях… Я ничего этого помнить не хочу. Давай покончим с этим скорее и разойдемся.       Он подумал немного.       - Что будет, если ты убьешь меня, а я тебя – нет?- спросил он.       - Я останусь при своем интересе, - ответила она. – А ты меня забудешь. Как девочку Машу из детского сада, в которую ты был влюблен, когда тебе было три года. Я буду таким же серым, ничего не значащим воспоминанием, как и она.       - Но разве ты не хочешь быть такой, как раньше? – Пред сжал её пальцы. Она чуть кивнула головой, темное покрывало её волос скользнуло по плечам. Пред уловил её мысли – воспоминания о какой-то ночи, веселой книжке, старой и страшной железной настольной лампе, третьей чашке кофе и счастью – потому что темно, потому интересно, смешно… Мысль была легкой, и порыв ветерка, едва колыхнувший темные, цвета переспелой вишни волосы, стер её без следа, унес, как далекую птичью трель.       - Хочу, - чуть слышно ответила она. – Очень хочу. Но еще больше хочу никогда больше не видеть тебя.       Темные провалы глаз смотрели прямо. Нет, не уговорить…       Догорел костер; дым тонкой серой струйкой взлетал вверх, в небо, отрываясь от рдеющей кучки мелких угольков, и вместе с ним улетали в небо призрачный берег, темные спящие деревья и блики на воде. Остался только этот запах – горящих влажных листьев…       «Пусть она прикоснется к камню», - шепнул в уши тот же голос. Пред вздохнул, качнув головой, и снова удобнее сжал нож.       - Пойдем, - произнес он. – Мы будем драться на камне.       Кто–то уже давно сказал ему, что их кровь – словно жертвенная кровь на алтаре - должна смешаться, хотя бы по капле. Она не знала об этой хитрости.       Она покорно – впрочем, ей было все равно, где драться, - ступила на камень, он следом.       - Ну, – она обернулась к нему и чуть качнула оружием, как-то нерешительно, - давай? Чем ты будешь драться?       Он подошел к ней вплотную, осторожно взял её за плечо:       - Подумай еще раз. Я даю тебе шанс все исправить – как ты мне, помнишь?       - Ничего не вернуть, - ответила она. – Ты не вправе предлагать мне шанс. Ты вообще не вправе торговаться. Ты можешь либо победить меня, либо… - договорить она не успела: коварный острый нож, блеснув в свете луны, коротко и сильно ударил её в спину, прорываясь к сердцу, и она, охнув, вцепилась ему в плечи:       - Ах, ты ж… - выдохнула она; темное облако на её лице шевельнулось, выпуская из своего плена широко раскрытые глаза. – Гад…       На миг он испугался – ему показалось, что его обманули, что вот-вот раздастся издевательский хохот, и чей-то язвительный голос заявит ему, что он убил не духа, не бесплотного призрака, а живого человека, и это живая кровь быстро пропитывает его одежду и сочится меж его пальцев, затекает ему в рукав – а он все еще прижимал к себе в оцепенении её слабеющее тело, так странно и быстро наливающееся тяжестью…       - Мерзавец, - воздух с шипением прорывался меж её стиснутых зубов, колени её подгибались, а цепляющиеся за него руки белели, словно таяли. – Я же тебя…       Боль, пронзившая его тело, была так остра, что он вскрикнул. Казалось, от неё перехватило дыхание и глаза вылезли на лоб. С трудом переведя дух, еле сдерживая вой и бессильные, жгучие слезы, уже щекочущие в носу, он все же нашел в себе силы не упасть и свободной рукой (она теперь подчинялась ему с трудом, наливаясь тяжестью) поднять к себе её лицо. Щеки и лоб её были бледны, голова безвольно болталась, дрожали губы, а в глазах… в глазах, блестя и переливаясь, играл свет, лунный свет, растворенный в слезах! И это лицо было уже не тем, уже что-то изменилось в смягчившихся чертах.       Дышать было все труднее; спина была мокрой и горячей, в голове начали путаться мысли, и он все же упал на колени, почти уронив её.       - Ну, - прошептал он, сморгнув прорвавшуюся слезу, - ну же… посмотри на меня…       Два озера, до краев полные лунным сияющим светом, уставились на него. Дрожали подкрашенные реснички, размывались от испарины кокетливо подведенные стрелочки на веках, и брови страдальчески изогнулись от муки.       - Я победил? Я ведь победил тебя, ведь так?       Её глаза все больше и больше наполнялись слезами. Миг – и капли поползли по щекам, словно свет уже не помещался в глазницах и выплескивался наружу. Тонкие полоски, целые потоки света лились по щекам, лунные светлые дорожки.       - Я люблю тебя, - произнес он, опираясь окровавленной ладонью о скользкий мокрый камень – он тоже сиял в свете огромной луны, как отполированный.       - И я тебя… и я…       … Пред подскочил, как ужаленный, задыхаясь; лицо и волосы его были в поту, от липкой влаги намокла рубашка и облепила тело.       Костер давно потух; Тавината, полирующий ногти, с любопытством взглянул на Преда:       - Что-то приснилось?       С силой растерев измятое ото сна лицо, Пред закрыл лицо ладонями и без сил завалился на свое ложе из шкур, прикрытых плащом. Это сон давно преследовал его и каждый раз приносил все больше и больше подробностей, а значит, отнимал все больше и больше сил. Тавината… нет, он был ни при чем, он не знал о содержании сна, и не он его насылал на Преда. Как Чтец, Пред бы заметил, если б Тавината был виновен в его мучениях.       Кроме того, являясь свидетелем ночных кошмаров Преда, Тавината буквально лопался от любопытства, но Пред упрямо отмалчивался. Сегодня сон был самым тяжелым из всех увиденных ранее. Пред увидел все до мельчайших деталей – свои руки, разжигающие огонь, аккуратно остриженные ногти и даже заусенец на большом пальце, чешуйки кожи, шелушащиеся на обветренных тыльных сторонах ладоней, её помаду, проникавшую в мелкие складочки на губах, одинокую блестку на её щеке, нечаянно попавшую в пудру, тонкий волосок на родинке на щеке, и запах – запах костра и реки, воды… кажется, он чувствует его до сих пор.       - Кто посылает сны? – спросил он у Тавинаты.       - Я не посылал тебе этот сон, - осторожно ответил Тавината, не зная, куда клонит Пред.       «Не он… значит, это сам Слепой Пророк… это ведь его трон я видел – тот камень. Зачем? Что он хочет сказать этим сном?»       Неподалеку – в маленькую сырую пещерку, где укрылись Пред и Тавината, даже ворвался маленький смерчик, смердящий дымом, - завязалась какая-то драка, громкая возня. Грозный рык перемежался с жалобным жалким нытьем. Тавината, откинув от входа длинные косматые сплетения диких трав, высунул голову наружу.       - Что там? – спросил Пред; вмешиваться было неохота – да и бесполезно, полагаю. С другой стороны, весьма странно слышать драку в раю. Кто здесь может драться? Ангелы, что ли, таскают друг друга за подолы?       - Зед; принц Зед догнал нас, - ответил Тавината, - и кого-то… кого-то… да, кого-то дрючит.       По худому лицу Преда скользнула неприятная ухмылка – недобрая, паскудная.       - А тут он, - пробормотал Пред, - весь в белом…       - Не ерничай, - строго перебил его Тавината, - если б не он, то тебе самому пришлось бы воевать, а ведь ты этого не любишь, э?