oh, summer

poets of the fall - sleep, sugar

Движение, касание, жест порой могут значить больше, чем слова, могут быть понятней слов, могут быть необходимее слов. Лухан засыпает, пока Сехун пытается отмыть пятно на футболке от каких-то дурацких солнечно-желтых цветов, в которых часом ранее было так здорово перекатываться со спины на бока. Там, на полях, расползаются сумерки, а на столе - записка от бабушки, что уехала в город, и что в холодильнике два стакана молока, а в духовке пирог. Сехуну есть не хочется, и он ползёт в комнату на втором, чтобы увалиться рядом, заглядывая в лицо спящему. Им уже не по восемь-двенадцать лет, Сехуну уже два десятка, а Лухану и того больше, а желания остались детскими. Хочу быть рядом. Хочу веселиться с ним. Хочу учиться жизни с ним. Хочу быть важным для него. И украдкой, пока утомлённый прогулками старший тихонько сопит, а кот сбежал на веранду и подсматривать некому, Сехун заплетает в комок все свои страхи и почти невесомо проводит пальцами по спутанным волосам. Они пахнут полем и полуденным солнцем, да и на цвет похожи. Сехун задумчиво крутит пальцем, случайно делая на макушке завиток. У Лухана волосы вьющиеся и он всегда торчит у зеркала с плойкой, но здесь, где не требуется официальный лоск, он неделями ходит барашком и в дырявых старых футболках. Сехун, когда спит, сущий ребёнок, и желание накрыться одним пледом и так и спать в пыльных шортах не отбрасывается никуда, пусть в мыслях и помечается как глупое и немного, совсем чуть-чуть запретное. Они уже не дети, и просыпаться в крепких объятиях юношеских рук - странно. Или случайно усесться на спину и дрожать от вида на бледные лопатки, что не прикрывает дурацкая майка, - странно. Или пить чай из одной кружки, явно смущаясь, ведь кто-то тут повёрнутый на Японии и это же непрямой поцелуй - странно. Или положить голову на плечо рядом и чувствовать руку на своей талии - странно. Или сейчас, накрывшись пледом и лежа лицом к лицу, рассматривать расслабленную улыбку, ровной формы брови, и скулы - ох, эти скулы! Вот только это не просто «странно», это уже ближе к «боже, что же я делаю». Касания неловкими не бывают, только не у них, когда держаться за руки по пути домой с самого детства кредо, но всё же. Лухану страшно до дрожи коснуться кожи, да даже одежды. Кажется, что вот прямо сейчас он этим своим неловким движением вытащит из крепкого сна, и разве сможет хоть слово выдавить в оправдание своей ладони на чужой шее, или пояснице, или… Лучше не думать, лучше закрыть глаза и выдохнуть шумно, а через пару минут и правда уснуть в пыльных шортах и под одним пледом. Летом ночи манят свежестью, ясностью, таинственностью откидывать одеяло и пробираться на цыпочках со второго на первый и дальше, на крыльцо, и уже там молчать и прислушиваться к миру. Сверчки и цикады переговариваются, стрекочут так, словно толпой сидят прямо на плечах, ветер пробегается по яблоневым деревьям и о чём-то тихо с ними шепчется, кот на дорожке гоняется за каким-то жучком, заставляя траву недовольно шуршать, а Лухан беззвучно напевает что-то, секундно приоткрывая губы и пристально вглядываясь в тёмную заводь неба. И как можно не любить лето, когда оно воистину прекрасно? Даже с удушающей жарой, даже с бесконечным количеством летающих и ползающих насекомых, даже с помощью в посадке каких-то будущих вкусных овощей. Зато Лухан напевает что-то беззвучно, а потом поворачивает голову вбок и улыбается как-то тепло и ещё какое-то чувство сверху. Сехуну не разобрать, он не знаток, ему всего-то двадцать и он вообще лишь раз влюблялся. А Лухану не объяснить, хотя, он, конечно, может - да вот только не словами, а действием, а это страшно и помечается в мыслях как запретное. Лухан убеждает себя в том, что это просто забота, хотя он делает этот дрянной массаж явно слишком медленно и вообще едва касаясь пальцами тёплой кожи. Лухан убеждает себя в том, что это просто забота, хотя он бы и с места не поднялся, если бы захотел есть сам, а вот Сехуну приготовить более-менее съедобную порцию лапши тут же метнулся. Лухан убеждает себя в том, что это просто забота, хотя он отдаёт мелкому своё полотенце, когда возвращаются с речки, а ведь сам дрожит слишком очевидно. Лухан убеждает себя в том, что это всё пройдёт, но почему-то ничего не проходит. Сехун точно спит, ведь уже больше трёх, наверное, и Лухан бы пошёл ждать на крыльце или у речки рассвет, да вот только поперёк живота ладонь тёплая и держит крепко. Пытается аккуратно выбраться - ни в какую, может, младший сквозь сон прижимает крепче, может, снится что-то не очень хорошее. Сехун точно не спит, ведь губу нижнюю закусывает и ладонью притягивает к себе обратно, едва почувствовав намёк на побег. Такое бывает, что ночью накатывает - и чувства в себе держать просто невыносимо, и в груди тянет, и дышать сложно. А у Лухана волосы пахнут полем и немного - шампунем, а от кожи веет теплотой и поздними бордовыми пионами. Лухан убеждает себя в том, что мимолётное желание можно исполнить один лишь раз, а дальше он справится, как всегда, будет просто бояться, а там, глядишь, и пройдёт. Он в несколько приёмов переворачивается с правого бока так, чтобы снова лицом к лицу, и пару минут просто боится сделать нормальный вдох. Подёрнутые в слабом недовольстве ровной формы брови, крепко сомкнутые губы и скулы - ох, эти скулы! - рассматриваются осторожно, словно в любой момент можно стать застигнутым врасплох. Наверное, потому Лухан и моргает часто-часто. Боится, вообще-то, до дрожи боится коснуться кожи, да даже одежды. Но всё же, один-то раз можно, это же ничего не изменит, да и не узнает никто. Собственная ладонь кажется странной, словно свинцом налита, такая неповоротливая, неловкая. Вот сейчас одной лишь подушечкой указательного прикоснётся к щеке, а ладонь подведёт и плюхнется на лицо, и Сехун точно проснётся, и разве же найдётся хоть слово в оправдание своей ладони на чужой щеке. Но палец касается кожи так, что почти неощутимо, а Лухана прошибает восторгом, страх прячется куда-то далеко-далеко, а наверх выплывает улыбка глупая да все оттенки тщательно отпинываемых чувств. И вот тут-то и вдохнуть получается полной грудью, и выдохнуть свистяще, а пальцы уже в волосах на затылке, и лоб почти к другому лбу прикасается, сердце стучит оглушительно, запирая своим стуком в эфемерную клетку, и тянет в груди. И отчего-то так плакать хочется. А Сехун глаза распахивает, ведь лоб стучится об лоб, да и притворяться спящим уже невыносимо. И вот тут-то Лухан и ошпаривается взглядом этим нечитаемым, ведь в мыслях «боже, что же я делаю». А Сехун медленно, очень медленно отстраняется, да и пальцы луханевские без труда из волос каштановых выпутываются, и с улыбкой зовёт встречать рассвет, только не у речки, а то мошек много. И он, словно чувствует, уходит из комнаты первым, оставляя Лухану право покусать в бессилии подушку. Лухан идёт в душ первым, да и заслужил - сегодня он явно перевыполнил свои обязанности по помощи на бесконечных грядках, а после сразу плюхается на кровать и всё, ни слова, ни звука, ни какого-либо движения. Сехун же тратит, наверное, пару сотен литров воды, хотя он даже тело-то особо не намыливает, так, лишь мочалкой бездумно по ногам скользит да плечи потирает уставшие. Вода расслабляет, вода успокаивает, вода подталкивает на размышления. Там, на полях, расползаются сумерки, а на столе - записка от бабушки, что уехала в город и вернётся лишь через день, и что в холодильнике много чего вкусного, не спалите мне кухню! Сехун не может сдержать тихого смеха да едва слышного вслух его бабушка - чудо. Но Сехуну есть не хочется, ведь он уже перехватил овощного супа часа два назад, да и устал достаточно, чтобы кинуть мокрое насквозь полотенце на спинку стула тут же, на кухне, да так и подняться на второй, явно копируя жителя джунглей, ведь всё чистое бельё в комнате, стопками в вечно распахнутом шкафу. И, к счастью, Лухан уже спит, а то было бы неловко, наверное, даже очень. Волосы вроде не слишком мокрые, значит, плевать, можно и с такими уснуть, а ещё вот она, футболка, и о, да, нижняя полка с трусами-носками, ты тоже пригодишься. Но - к счастью? - Лухан не спит, он краснеет и зажмуривается со всех сил, ведь он слышит прекрасно, как Сехун одевается, ерошит волосы и зевает. А воображение у Лухана всегда было на пять с плюсом, и ему даже стыдно, что он может воспроизвести перед глазами каждый сантиметр этого бледного худощавого тела. Лухан понимает, что убеждать себя теперь бесполезно - не пройдёт ничего. А потому он давится воздухом и встаёт с кровати, тянется с объятиями, цепляясь пальцами за плечи, словно удержаться за что-то необходимо, но так оно и есть. Сехун от неожиданности молчит и лишь машинально пальцы в замок за спиной смыкает. И такая уютная устанавливается тишина, что Лухан не хочет её рушить, кажется, сейчас хоть шепни чего или ногой дёрни - и стекло это тонкое рассыплется, больно вонзаясь под кожу осколками реальности. И спустя бесконечные минуты Лухан благодарно улыбается да плед с кресла стягивает, да ещё младшего толкает бедром на кровать. А Сехун смеётся, неловкость прикрывая весельем, и тянет, ухватив ладонями за коленки, к себе. А через полчаса уже лицом к лицу и сонное дыхание делить на двоих, и так и уснуть, не разрушив тишину. А утром, точнее, ближе к полудню, просыпаться в крепких объятиях юношеских рук почему-то совсем не странно, скорее, ближе к наконец-то как надо. А Сехун такой ещё ребёнок, ведь совершенно неожиданно и слишком нагло ладонями удерживая за бёдра лезет с поцелуями в ванной на первом, а ведь Лухан даже не успел взять в руки зубную щётку. Движение, касание, жест порой могут значить больше, чем слова, могут быть понятней слов, могут быть необходимее слов. И потому Лухан не говорит ничего, когда глаза открывает и с взглядом нежным сталкивается. Да и к чему слова, если можно к наглым ладоням присоединить свои, а губами найти другие губы. Лухан жалуется бабушке на следующее утро, что какая-то летающая зараза укусила его прямо в локоть, и, боже, это больно, пожалейте меня, а Сехун тут же, за столом, пытается не смеяться, лишь прыскает в кулак, выдавая попытку скрыть смех за кашель, да стреляет взглядом на неприкрытые почти дурацкой майкой ключицы. Если нежно-нежно губами засосать кожу, потом слегка прикусить, а потом провести пальцем, убирая слюну - сойдёт ли за укус неизвестной летающей заразы? И как Сехун радуется тому, что бабушка - не экстрасенс, а то за эту мысль она вполне могла бы огреть его каким-нибудь горшком по голове. Лухан смешно барахтает ногами в воздухе, когда Сехун заваливается вместе с ним на кровать спиной и даже охает - эй, ты мне все рёбра сломаешь. И им уже не по восемь-двенадцать лет, и желания чуть меняются с бегом времени и благодаря чьей-то смелости. Хочу быть рядом. Хочу показать ему, как сильно люблю. Хочу просыпаться с ним в одной постели. Хочу быть самым важным для него.