circling / round and round

Тратя последние силы, Сехун старался сфокусировать подобие четкого взгляда на циферблате высеченных разинувшим пасть котом часов. Но едва стрелки в едином щелчке сошлись у изголовья и с омерзительным писком изнутри показалась затертая кукушка, что больше напоминала муху, копошившуюся в мертвой плоти, он дважды моргнул и скатился вниз на полозьях железного стульчика. Сехун не помнил, где провел последние четыре часа. Сехун не понимал, от чего так дико пульсируют виски. Сехун не узнавал место, в которое его, судя по синякам на запястьях, явно не добровольно пригласили зайти. Над ухом послышался учтивый кашель, побуждая поднять отяжелевшие веки. Первое, что бросилось в глаза — до омерзения накрахмаленный халат, который скрипел на покатой спине смуглого мужчины, чьи пальцы сжимали ручку, порхавшую над планшетом, эмблема которого казалась Сехуну смутно (ли?) знакомой. Застывшие в нелепом ожидании иссиня-черные глазищи, усыпанный подростковыми угрями розоватый лоб и капли клейкого пота вниз по шее, едва ли не под распахнутую пуговицу рубашки — не просьба, и даже не побуждение — прямой приказ начать разговор. Сехун упрямился. Сехун вредничал. Сехун издевательски медленно подтягивал ноги к ноющей грудной клетке, натягивал на голову капюшон и улыбался в своей излюбленной манере — прогнившей. Мужчина напротив отложил ручку, хрустнул затекшими пальцами и выжидательно уставился прямиком на мальчишку, что сжался эмбрионом напротив и заинтересованно изучал плакат с английским алфавитом у собеседника за спиной. Сехун дрожал всем телом — мокро, скользко…привычно. В его состоянии не было ничего удивительного, и они оба прекрасно осознавали эту, должно быть, когда-то колкую правду, что давно сточила о неокрепшее стеклянное тело свои пики-концы. Сехун вдыхал затхлый воздух, рисуя росписями абстракцию, умолявшую оставить его в покое, но все было, и есть, и будет б е з т о л к у. Под ногами у него вязкая жижа вниз по подбородку, подушечки пальцев — наждак, на глазах ребристая пленка, сквозь которую одним своим вымученным взглядом чертовски круто слать весь этот поганый мир нахуй. — Меня зовут О Сехун, — прошептал он с надрывом, потому что силенки совсем на исходе, — и я наркоман. Тошнотворная примесь хлорки, антисептика и освежителя воздуха, что наконец пробила заложенный нос, на два счета выдала это место — группа поддержки для полоумных слабаков и паршивых слюнтяев, для неудачников, не обуздавших собственное существование. Они считали, что заперев ненавидящих саму суть подобных границ подростков в этой каморке, которая по их расчетам должна была стать «ларцом признаний и кладезем помощи», они доносили основную идею открытости. Они считали, что вынужденное озвучивание своей проблемы — ее стопроцентное лечение. Они считали, что провести в этом пластиковом уюте пару часов, благодаря постановлению окружного суда, называется доверием. И, похоже, слегка опоздавший молодой человек, занявший последнее свободное место параллельно от Сехуна, думал приблизительно о том же. Его матовый угольный взгляд не нуждался в озвучке — всепоглощающее презрение. — Здравствуй, Сехун, — инородный звонкий выклик заставил Хуна оторваться от незнакомца. Его отвлек новенький психиатр До Кёнсу, в приветствующем знаке поднявший левую руку. — Спасибо, что доверил нам свою тайну. Вместе мы обязательно найдем решение. — Болванчиком мотал головой тот, а Сехун был в шаге от того, чтобы закатить глаза. Эй, парень, сколько сверхурочных платят тебе за этот спектакль? Стремно освобождаться пораньше, дабы нестись к своей женушке плодить таких же спиногрызов, как все мы собравшиеся здесь? Эдакий вечный природный круговорот, парень. Тебе не укрыться от него в пристанище для неудавшихся выродков, просто смирись. Но затолкать обратно в глотку эту брань удалось, лишь надавив на швы — последствия первого срыва навсегда на запястьях. Тем временем внутренности пронзил хорошо знакомый зуд, начиная откуда-то справа и по круговой траектории поднимаясь все ближе и ближе к глотке. Сехун сглотнул сладкую желчь и кивнул в ответ, вызывая довольную улыбку их куратора. На глаза Сехуну упала жесткая челка — колет зрачки, но ему совершенно плевать. Кёнсу поудобнее уселся на своем кожаном кресле, поправил идеально выглаженный фиолетовый галстук и с чувством продолжил. Сехуну стало даже жаль этого очередного практиканта-воротничка, весь вид которого так и вопил о желании спасти, не преувеличивая, целый мир разом. Ни единой задней мысли, ни малейшего страха, ни грамма осторожности. Сехун мысленно похлопал его по плечу, заочно принимая в мир несостоявшихся. Сехун взглянул в центр, где героиновая крошка Сучжон давила на свои гнилые синяки на впавших коленках сломанными ногтями, и определил ей срок совершенно машинально — пара недель. Он помнил, что всего месяц назад у нее еще был свежий маникюр и малиновый блеск на треснувших губах, он помнил, что неделю назад, на последнем собрании, у нее клок волос выпал во время общей игры в молитву, а сквозь запекшуюся корку тек мутный сок, в луже которого она и разбила эти самые коленки. В тот день они молились об успокоении души их общего товарища Чондэ, проигравшего схватку алкоголю и снотворному. На следующий день они узнали, что их куратор Пак Сонён ушла по собственному желанию. Еще через день им рассказали, что на самом деле Чондэ нашли с переломанной шеей на парковке какой-то высотки, и что следы крови до сих пор не удалось отмыть до конца. Сехуну нравилось, как горели глаза Кёнсу. Но когда он увидит черное пламя, он не расстроится. Он просто привык. — Итак, Сехун, расскажи, что именно ты употребляешь, ведь принятие своей проблемы — уверенный шаг к ее решению. Безусловно. Сехун скривил губы в ухмылке и со смаком закатил паленые глаза — потому что нехер сюсюкать с ним, как с сопливой малолеткой. — Да все подряд. — Воодушевивший Кёнсу напоминал ему сорвавшегося с цепки щенка, — Энергетики, чтобы подняться с кровати, антидепрессанты, чтобы мир казался не таким поганым, обезболивающее, чтобы не слишком страдать от правды, ферменты, чтобы переваривать пищу, снотворное, чтобы как можно быстрее заснуть. Да мне плевать, что глотать. Лишь бы притупить мозги, — но усилившаяся дрожь в руках выдала с корнями. И да, все двадцать пар паршивых заплывших глаз уставились на него — решетили сетку. Сехун любил когда-то математику, поэтому расчет его точен. Десять неудачников, обожающих впитывать чужое несчастье, соизмеряя его со своей ничтожностью. Кому досталось больше. Кого пнули больнее. Он не наградил ни одного из них хотя бы подобием ответа. Ни кого, кроме одиннадцатого — параллельного. Смоляной взгляд исподлобья тяжелее пресса — Сехун едва выдержал пару секунд, но не смог не зацепиться за заинтересованную улыбку. Парень издевательски ухмылялся и, впутывая наманикюренную ладонь в свои склеенные лаком волосы, не спускал с Сехуна глаз. Тем временем Кёнсу явно расстроено вздохнул. — Сехун, доверие немного не… — Хотите, могу погуглить сегодня и зазубрить к следующему разу? — Сехун чисто на инстинктах возвратил ему эту насмешку, а Кёнсу, кажется, решил, что на сегодня прогресс очевиден — нарисовал в блокноте жирный крест на сегодняшней дате и написал что-то вроде «капнуть с другого конца». Пока Сучжон в тысячный раз рассказывала, как подсела на иглу, Сехун сканировал непроницаемое гладкое лицо — бумажная кожа разошлась на скулах, обкусанные синюшные губы, тщетная попытка перекрыть тоном мешки под желтыми зрачками, неконтролируемый нервный тик, что бил по шейным артериям. Три. Два. Один. — Меня зовут Цзытао, — словно поняв, что его раскусили, он оскалился от уха до уха, — и да, я — ходячий шаблон под названием алкоголик. Кёнсу поприветствовал его со вздохом, полным настоящей братской любви. — Здравствуй, Цзытао. Добро пожаловать в наш круг доверия. Мы рады те…твоему возвращению? Кёнсу растерянно сканировал материалы его дела. Тао излучал паршивое ликование. Сехун срывал заусенцы в мясо.

***

После каждой встречи им всегда предлагали горячий цветочный чай (для успокоения) и шоколадных зайцев (эндорфины, все такое), но Сехун никогда не прикасался ни к первому, ни ко второму. Слишком горячо. Слишком сладко. А еще у Сехуна в последнее время слишком дрожали руки и оставались еще не зажившие ожоги во рту. — Новенький? Сехуна обернул бархатистый голос — Цзытао подпирал стенку и жевал шоколадную голову, сжимая заячье тельце бронзовыми перстнями. — Крутые кеды. Сехун непроизвольно вздрогнул, опуская взгляд на собственные ноги. Черт. Опаздывая, он случайно натянул крылатые адидасы Ханя. Сехун перебрал разом сразу тысячу своих недостатков и минусов, главным из которых было безразличие. — Спасибо, а у тебя… — Сехун замолчал, мысленно перелистывая страницы по этикету. Любезность за любезность? — …у тебя удивительные глаза. Цзытао выглядел слегка удивленным, и кусок уха выпал у него изо рта. Сехун признался себе, что совсем не солгал, потому что глаза напротив — словно черная дыра. В них хочется быть затянутым. — Один — ноль, приятель. Расскажешь, каким ветром тебя занесло сюда? — Дуновением судебного постановления, — пробормотал Сехун, а Тао весело расхохотался, норовя подойти чуть ближе. Его улыбка — причина очередного приступа в руке. Сехун спрятал руку в кармане джинсов, не сводя глаз со странного парня, что встал теперь возле него. — Не хочешь составить нам с Чонином компанию? — Цзытао кивнул на выжженную перекисью тень, а Сехуну показалось, будто он видит, как струи чая залились в прозрачное горло, скользнули по бумажным венам ниже и ниже, прямиком к… — Он анорексик. За спиной у Тао стрелки сошлись на шести вечера. — Постой, но ты ведь алкоголик? Цзытао уверенно кивнул, а серьги в его ушах переливались под искусственными лампами. — И что с того? Сехун сплюнул в свой стаканчик и покачал головой. Разочарованно. Привычно. — Нет, спасибо. Я, пожалуй, откажусь. тебе хватило одного слова, чтобы все закончилось. — Жаль, — лучи в улыбке говорят об обратном, — тогда до следующей недели? — До следующей недели. Пластиковый стаканчик жалобно скрипнул в ледяных руках, прежде чем со свистом отправиться в мусорный бак. Сехуну казалось, что он несся сквозь стены, но на самом деле чуть ускоренно полз. Горло толстовки натянуто до самых глаз — на дворе май. Рейсовый автобус в час пик — худшее из наказаний. Он забился в освободившийся угол, скатился на корточки и, спрятав голову в коленях, попытался задремать, но вечерний ветер из раза в раз заставлял его вздрагивать ледяным потом. Из салона выбежала девчонка, и полы ее пальто застряли в дверях — заставили Сехуна встрепенуться и обхватить себя руками, спрятаться как можно глубже. Твою мать. Сехун забыл свою куртку.

***

Сехун опустился на пуф в прихожей, ему казалось, что звон ключей от соприкосновения с поверхностью с тумбой — единственный звук в квартире, но перебирающая в гостиной тень темнотой легла ему на глаза. — Хань? Дверь отворилась, и на пороге появился растрепанный Лухань с подушкой в руках. — Какого черта? Тот лишь показательно зевнул и крупно поежился — его ступни синие. Сехун попытался вспомнить, оплатил ли он счета в этом месяце. — У Мина выездная лекция в Кванджу. — Это все объясняет. — Сехун прошел вглубь комнаты и попробовал батареи, — раз уж продолжаешь наведываться сюда — плати за свою половину. Как раньше. Они расстались то ли два, то ли три месяца назад. Для Сехуна все закончилось, когда он застал глотающего его на коленях перед бывшим сокурсником Минсоком. Ничего необычного, исключая лишь то, что не было ни слез, ни обид, ни истерик. У Сехуна давно закончились силы на эмоции. Единственное, что он сделал той ночью — попросил их слезть с их кровати. Единственное, что он сделал той ночью — закинулся снотворным и заснул на замаранных простынях. Сехуну реально было п о х у й. Наверное, поэтому он до сих пор не сжег к чертям все его вещи. Наверное, поэтому он до сих пор не отобрал у него ключи. Он помнил, как омерзительно громко визжал на следующий день Хань, хлестал его по щекам, заявляя, что Сехун бесхребетная ничтожная тряпка, обязанная ненавидеть его, но в душе умолять остаться. Сехун помнил себя на полу с разбитой губой и пустым взглядом, рыщущим по полкам заветную баночку энергетиков. Ебаный зомби, — звонкий шлепок по виску, и, должно быть, если не больно, то чертовски обидно, мерзко и паршиво, но Сехун лишь неваляшкой отшатнулся и, сложив ладоши в замок, попросил подать ему крайнюю справа. С тех прошло целых девяносто дней, но Лухань так и не ушел окончательно. Он пропадал на пару дней или на неделю, а затем заваливался в коридор наперевес с пакетами полными продуктов. Он все еще хранил свои кредитки рядом с кредитками Сехуна в крошечном сейфе, который они выбили на ebay за полцены. Забираясь в душ, Сехун продолжал путать их шампуни, выливая на голову тот, что для окрашенных волос. А по вечерам он кутался в его пижаму и ужинал его клубничными хлопьями, что всегда загораживали Сехуновы медовые. — Зачем? Я больше не живу здесь. Сехун жался к чуть теплой батарее, но тепло совсем не доходило до обтянутых кожей костей. Лухань подошел к нему почти вплотную и положил горячие руки на продрогшие плечи. — Разве я не могу просто соскучиться по тебе? Сехун с ухмылкой цокнул языком. — Да брось. Закончились деньги? Или нет, постой-ка, он просто тебя выгнал, да? Проблемы в раю? Лухань рук не убрал, но рассмеялся так ядовито, что Сехун едва ли не подавился. — Если бы мне нужны были деньги, то ты стал бы последним, к кому бы я обратился. Сехуну нечего возразить, поэтому он продолжил не смотреть на него и ловить торчащими позвонками искры угасающего тепла, что без разбора тушили эти чертовы руки. — Ты просвечиваешь, Сэ. Когда ты последний раз по-настоящему ел? Сехун вспомнил о трех пустых кружках чая, пачке снэков и разбитом яйце. — Отобедал раскрошенным винтом*. Сам догадаться не мог? Лухань выдохнул шумно и с сожалением, непонятным Сехуну. — Кстати, хотел попросить тебя, — прошептал Сехун, теряя ощущение пространства. — Напишешь для моих похорон речь? Для любви всей твоей жизни. Лухань вздрогнул. — Может, напишешь сам, а я просто прочту? — По рукам. Лухань прижался ближе. — Как думаешь, кто придет? Лухань задал паршивый вопрос, который должен был разбудить в нем и сожаление, и отвращение, и боль, но Сехун лишь пожал плечами. — Я сегодня в третий раз был в группе поддержки. — Блин. — Лухань вновь вздрогнул, нетерпеливо встряхнув его за плечи,— что случилось? — Подставной коп продал мне порошок. — Твою мать, Сэ…как же ты… — Начался приступ паники, и я пошел к первому попавшемуся. Нечем было дышать, и повсюду тени, тени… — Сехун, наконец, дрогнул и позволил себе расслабиться в чужих руках. Лухань очертил пальцами косточки плеч и тыльной стороной огладил выступающие острия ключиц, проглатывая собственный страх. — Пожалуйста, скажи, что хоть она помогает тебе. Сехуну показалось, что на это «хоть» можно запросто обидеться. — Я чувствую себя немного белой вороной среди золотых детишек, залипающих в своих айфонах во время молитвы. Им так ахуенно, Лу. Чувствовать свою связь с волнующимся Всевышним. Хань усмехнулся совсем невесело и прижал его к себе. — Пожалуйста, скажи, что ты не бросишь эту группу. Комната разразилась попсовой песенкой — рингтоном на телефоне Луханя, но он не двинулся с места и не спустил внимательного взгляда с прикрытых глаз Сехуна, замершего в непривычном тепле. Ему вспомнилась небывалая воодушевленность свеженького Кёнсу и его лучезарные глазищи, прозрачный Чонин с торчащими из-под спортивных штанов коленками, Сучжон и ее увешанные золотыми браслетами нитки-запястья, а еще нахохленный Цзытао и его пьянящая аура. — Следующая встреча в пятницу. — Сехун решил, что пора завязывать, и выкрутился из объятий — привыкнуть не то, чтобы страшно, а просто не зачем, — в любом случае, мне больше ничего не остается. Лухань не удерживал его, телефон умолк. — В любом случае, я рад, что все налаживается. Сехун усмехнулся, давясь саркастическим комом и прости, чувак, ты сейчас серьезно? — Я тоже хочу отыскать Бога. Лухань медленно кивнул и потянул его к их кровати. — Ложись, я налью тебе чаю. Сехуну было слишком холодно и пусто, чтобы что-то возражать. Через десять минут перед ним появилась ароматная чашка и блюдце с кокосовыми пирожными.

***

— Ну, а последних Мстителей ты смотрел? — Парнишка прожигал свой единственный выходной оригинально, битый час, по мнению Сехуна, пытаясь уломать его перепихнуться. Но Сехун даже не смотрел в его сторону, мельком вспоминая, что последний раз смотрел кино вместе с Ханем почти полгода назад. Что-то артхаусное о мечтателях под открытым небом, с бутылочкой красного вина и горьким шоколадом. Сехуну казалось, что в ту ночь им было здорово вместе. — Мельком. — Парень обрадовано загорелся, — такое дерьмо. У него чернильные глаза за квадратными очками-роботами, и бейсболка Джордан смотрит козырьком на юг. — Ну. — Он сжался, теребя свою клетчатую рубашку: широкие запястья в плетеных фенечках и часы с Бэтменом — Сехуну стало забавно, а парень думал слишком громко, рыща по залу, за что бы зацепиться, — ладно, просто скажи, что тебе нравится. — О любви к жизни, — Сехун не врал, ему и правда нравилось смотреть на тех, у кого все хорошо. Ободранными пальцами он отыскал среди груды второсортного западного шлака "Достучаться до небес", и краем глаза заметил "Трансформеров" в руках у его неудачливого спутника. — Ты серьезно? — парень рассмеялся, но смех этот был низким и совсем не искренним, заставляющим Сехуна пропустить пару выдохов и досчитать до десяти, — тогда, может, ты слышал, что начали крутить "Виноваты звёзды"…не хочешь сходить? Черт возьми. За окном начали собираться тучи, девчонка поскользнулась в луже, а дворовая кошка наконец-то настигла замученного голубя. Сехуну почти становится жаль этого Ромео-неудачника. — Прости, другие планы. закинуться порошком и улететь в другое измерение. Парень затих, зажался куда-то в угол к мультфильмам и стиснул рубашку до треска пуговиц, отчаянно краснея и извиняясь одними губами. Боже. — Как тебя зовут? Парнишка моментально отмер, но все равно осторожничал, с долькой сомнения заглядывая в стеклянные глаза напротив. — Чанёль. — Отлично. Послушай, Чанёль, я здесь за помощью, понимаешь? Иногда фильмы помогают мне забыть обо всем дерьме, что происходит со мной каждый день. Иногда я ищу себя сквозь кинопленку, а иногда кинопленка отвечает на мои вопросы. И у меня накопилось достаточно вопросов, так что, если ты не против… Знакомый приступ накрыл его ладони — Сехуна прошибло разрядом дрожи строго за сто восемьдесят. Коробка едва не разбилась о заляпанный кафель, а Чанёль взволнованно подался было вперед, но кроткого взгляда оказалось достаточно, чтобы остановить его. — Я работаю в «Лонгер» за углом. Если захочешь выпить или просто отдохнуть — буду рад тебя увидеть, — в этих щенячьих глазах настоящий поток надежды, и у Сехуна перед глазами мелькнул Кёнсу. Дрожь опустилась в ногу. — Постараюсь заглянуть. — Отлично, спасибо… было приятно познакомиться с тобой… — и Чанёль резко осекся, вновь краснея до выглянувших из-под копны вишневых волос эльфийских ушей. — Сехун. — Да-да, Сехун, я помню. Мне было приятно. — За спиной у Сехуна отворилась дверь из каморки для персонала, и пока Сехун не спеша заглядывал за спину, чудаковатого гиганта и след простыл. — Ну ты и мудак. — У Бэкхёна сполз бейджик и в уголках губ забились остатки соевого соуса. — Я слегка опешил, чувак. Как будто я случайно наступил на хвост и как будто мне совсем не похуй, — Сехун со смешком закусил нижнюю губу. — Твоя забота поражает. Он же просто хотел понравиться. — Да пошел ты. Никто мне не нужен. — Слушай. — Решив, что еще рано, Бэкхён чуть подтолкнул его к своей стойке и нагнулся к ящику, — Я вчера ходил к Исину на стриптиз, и достал там кое-что для тебя. Сехун едва заметно оживился, когда тот вытащил из кошелька темный пакетик. — Морф? — взглянув на мелкие белые бусины морфина, скептически усмехнулся Сехун, — по-твоему, мне до сих пор пятнадцать? — Брось, Сэ. — Бэкхён против воли разжал его ладонь и высыпал таблетки, — мне нужны деньги, тебе — зефирные облака и мармеладные деревья. — Ладно, твоя взяла. — И не думая препираться, Сехун спрятал горячительное под молнию, — просто потому, что… Вдруг Бэкхён выдернул у него из рук диск и, сорвав ценник, вручил обратно. — …ты любишь меня. — Ах, Бэкхённи, ты — мой герой, — Сехун вытащил одну таблетку и проглотил всухую, — на белом коне. — Надеюсь, хоть эти тебя взгреют, и я наконец-то услышу твой смех. Сехун широко улыбнулся где-то глубоко внутри, все отчетливее чувствуя, как ногу отпускает. — И пускай удача будет на твоей стороне. Бэкхён рассмеялся и откликнулся на просьбу появившегося в дверях покупателя. Через полтора часа, вдоволь насмотревшись Гарри Поттера на магазинной плазме, Сехун полез за второй. Забавно, что теперь эта маленькая белая песчинка — настоящий проводник всех его собственноручно вытоптанных дорог в найденный где-то на задворках мирок. Как странно, что от нее зависит его благополучная отправка и удачная посадка. Вдоволь наигравшись с ней на языке, Сехун поставил ее ребром, отгрызая дольку. Горчит. Сехун сглотнул остаток, что распался на молекулы в гортани. Где-то там, где у людей сердце, начало теплеть. — Хён? — высокий голос пробурил дыру в его только что сотканной паутине, — Бэкхён-хён, ты здесь? — У него перекур, — не открывая глаз, пробормотал Сехун, растекаясь желейной массой, — я за него. Могу посоветовать отменный фильмец. Неожиданно над ним нависло долговязое тело, и перед глазами появилась драная штанина. — Сехун?! Который наркоман? Сехун моментально распахнул глаза и встретился с широко подведенными рысьими глазищами Цзытао, который ходячий шаблон. — Ну надо же. — Вот это встреча! — Тао улыбался так широко, как сам Сехун не улыбался больше года точно. И, казалось, он действительно был рад его видеть. А может, во все виноват шлейф рома, тянущийся от самого входа. — Бэкхён пошел покурить. Вернется минут через сорок. Тао кротко кивнул и, окинув пустой и чистенький магазинчик мимолетным взглядом, тяжелым шагом подошел к дивану, на котором валялся Сехун. Тот встретил его с нескрываемым интересом и даже руки под головой сложил, чтобы яснее видно было. — Вы с Бэкхёном дружите? — Он снимает у меня диван за бутылку ликера. Так что да, мы, можно сказать, лучшие друзья. — Вот паршивец, — с нежностью протянул Сехун, вспоминая, как пару недель назад предлагал ему комнату у себя, — так ты что-то хотел? Тао улыбнулся ему и кивнул в сторону стенда с дисками. — Хотел парочку фильмов на выходные. Поможешь подобрать что-нибудь отменное для одного особенного человека? Сехун фыркнул его приподнятым бровям и совсем не нехотя подтянул себя с дивана. — Сначала расскажи мне о ее предпочтениях? Какой жанр она любит? Может, у нее есть любимые актеры? Тао на мгновение задумался, но затем, запустив руки в карманы, отрицательно покачал головой. — Честно говоря, мы еще не успели сблизиться. Мы только познакомились. — То есть ты пытаешься приударить за девчонкой при помощи фильмов, ни черта не зная ее вкусов? Тао слегка расстроено потупил взгляд, и да, Сехуна кольнуло туда, где уже слишком давно ледяной скол вообще-то. — Давай так, какой у тебя любимый фильм? Теплыми пальцами по щеке. Порхающие ресницы. От Ханя пахло яблоками, корицей и малиновым чаем. У них под пледом крепость для двоих. Поцелуи ленивые, ритмичные и бесконечные. Совсем как монологи на экране. И когда он закрывал глаза, ему казалось, что парит высоко в небе. На ладонях проступила испарина — чертова дрожь. Сехуна покачивало, пока он брел к любимому отделу. — Ванильное небо? — Тао не скрывал удивления, разглядывая коробку, — я беру. Сехун скептически вздернул бровь, мол, ты снова все портишь, чувак. — Слушай, сегодня в «Лонгер» будет концерт. Отсюда недалеко. Не хочешь сходить? Сехун закусил нижнюю губу и улыбнулся. Чертов заговор. — Пойду, если купишь. — Пробивай. — Тао снял с плеча шипованый рюкзак и вытащил из кошелька гладкую тысячу. У Тао были теплые подушечки пальцев. Настолько, что Сехун мгновенно отдернул руку и сдачу выложил на прилавок. — Смена Бэка заканчивается только через полчаса. — А я никуда не тороплюсь.

***

В переулке пахло пережаренным в соседней забегаловке мясом, и Сехуну казалось, он чувствовал животный пепел на кромке зубов. Фонарный столб слепил, вечерний ветер завывал где-то над ухом, подхватывая ритмичную дрожь, перекатившую в плечо. Тао шел чуть позади, делая вид, что разглядывал обратную сторону коробки с фильмом. — Тебе холодно? — Он замер на подрагивающих, покрытых мелкой дробью мурашек плечах, а Сехун вдруг понял, что снова оставил куртку. — Мне всегда холодно. — Хочешь подхватить какое-нибудь воспаление? — Не задумываясь, Тао снял свою кожаную куртку и накинул на продрогшую спину. Сил сопротивляться просто не было, и Сехун всем телом вжался в грубую ткань, — глупый. — Теперь замерзнешь ты. — Не беспокойся, у меня чертовски горячая кровь, — расхохотался Тао, обнажая покрытые налетом зубы, — можешь удостовериться сам, если… Сехун поднял дрожащую руку и коснулся палящего мнимой свободой лба — на деле обычной простудной температурой, приправленной двойной дозой горячительного. Под пальцами завибрировало — Тао продолжал смеяться. — Ты ненормальный. На что Тао с небывалым энтузиазмом закивал головой, и Сехун просто не мог не улыбнуться этому идиоту. Рука непроизвольно упала со лба на губы, и, почувствовав под пальцами влагу, Сехун отдернул ладонь и под удивленный взгляд ничуть не смутившегося Тао, продел руки в рукава, утопая в просто безразмерной куртке, расстегнутые кожаные ремни на которой доходили ему чуть ли не до колена. И когда Тао приобнял его за плечи, направляя к стальной двери, Сехун снова не стал спорить.

***

В главном зале было многолюдно и многошерстно: от сбежавших из-под домашнего ареста молокососов, воровато оглядывающихся по сторонам, до размахивающих не осушаемыми коктейлями завсегдатаев, болтающих с приветливыми барменами. На небольшой сцене подготовка шла полным походом: настройка гитар, подгонка микрофонов; зажегся неоновый прожектор, чертовски слепя глаза, и Сехун попятился назад, едва не врезаясь в чье-то плечо, но Тао во время подхватил его, уводя в сторону бара. — Позволь угостить тебя? — Мартини с содовой. Тао поприветствовал бармена рукопожатием и после мне как обычно, а другу бабскую водичку с газиками, протянул ему еще одну новенькую купюру. — Ты сейчас под чем-то? — прежде чем отдать Сехуну граненый стакан, не скрывая волнения, спросил Тао. — Нет. С улыбкой Тао поставил в его раскрытую ладонь бокал, а в следующую секунду по холодной мочке лоскутами пламени полоснуло влажное пряное дыхание. — Маленький врунишка. Сехуна вздернуло изнутри. — Я чистый. Серьезно. Тао отстранился и мазнул языком по кромке своего стакана. — Не пытайся обмануть лжеца, малышка. И чокнувшись о переливающееся в приглушенном свете стекло, Тао сделал хороший глоток. Сехун вторил ему, не спуская пытливых глаз с хитросплетения витиеватых вен, набухших на тонкой шее. Неожиданно свет погас, и со стороны сцены послышались овации. На стульях сидели двое: долговязый пикапер-неудачник Чанёль с акустической гитарой наперевес и…Бён Бэкхён собственно персоной с микрофоном в руке. Сехун почти рассмеялся...

***

...потому что эта несуразная, на первый взгляд, парочка была великолепна. Им хватило шести струн, одного усилителя и удивительных медовых нот, всегда казавшимися чуть истеричным визгом, чтобы, пускай на несколько минут, но все же подчинить себе каждого, кому посчастливилось быть там в ту майскую ночь. Сехун хотел прикинуться, что не чувствовал руку Тао на своей талии. Сехун хотел прикинуться, что его голова не покоилась на мягком чуть опущенном плече. Сехун хотел прикинуться, что собственной ладонью не перебирал всклокоченные волосы на иссиня-черном затылке. Но он не мог. Не мог оправдать себя невозможностью держаться горизонтально, он не мог оправдать себя невозможностью ощущать твердую землю под ногами. Потому что даже закрывая глаза и переворачивая пол на потолок, Сехун не мог заставить себя потушить так долго и тщетно искомое тепло. Тем временем выступление заканчивалось, мальчики скромно поклонились приветствующей их публике, и в свете прожекторов Сехуну казалось, будто над их головами сверкали ореолы. Сехун никогда прежде не видел Бэкхёна таким счастливым. Огромные глазищи, блестящая улыбка и…пальцы на запястье Чанёля. Они сошли со сцены и вместе побрели к бару. Сехуну хотелось оторваться от Тао, но он оправдал себя тем, что не мог. Тао не возражал. — Сехун! — Бэкхён не выглядел смущенным, разве что немного удивленным, — я думал, ты не придешь! — Я бы и не пришел, если бы не...Тао. — Сехун совсем не обижался, даже напротив, он был рад такому сюрпризу. Ему нравилось знать, что друзья берут от жизни то, что он упустил когда-то, — это было очень здорово. Ты, то есть, вы очень крутые. А я, кажется, провалил знакомство с родителями, а? Бэкхён чертовски зарделся, раскраснелся и подмигнул позеленевшему от смущения Чанёлю, а на немой вопрос заказал себе розового вина и, наконец, отпустил его руку. — Постой-ка, — вернувшись к парням, переспросил он, — Тао! А ты какого черта здесь делаешь?! — Пробиваясь сквозь шум, Бэкхён чуть склонился к нему, и тот машинально убрал руку со спины Сехуна, переместив ее на острую коленку. — Как я мог пропустить выступление своего кормильца? Зашел за тобой, а там Сехун, в одиночестве, скучал очень, вот и решил взять его с собой. А ты, я смотрю, времени даром не теряешь… — и Тао кивнул в сторону расплачивающегося с барменом Чанёля. Сехун навострил уши. — Мы просто коллеги, — отмахнулся Бэк, отчаянно вертясь по сторонам, — он почему-то искал в магазине с фильмами виниловые пластики в час ночи и услышал, как я пою. Сказал, что у меня клевый голос и позвал к себе на выступление. Ну и…как-то закрутилось. Мы третий раз выступаем вместе. Он классный, вот увидите. плевал я на ваше мнение, мне с ним ахуенно, и так будет всегда, — между строк. — Так давайте выпьем за это? — воскликнул Тао и приподнял в воздух остатки своего рома. Сехуна топила неуверенность, ему хотелось спрятаться куда подальше, чтобы ни миллиметра его никчемного тела не показывалось наружу, но в глазах Бэкхёна было слишком много радости, а у Тао просьбы, что он лишь кротко кивнул, подцепляя пальцами свой бокал. — Напиши Чонину! Пусть возьмет с собой Мёна, и вдвоем дуют к нам. Давно мы все не собирались! Сехун дрожал. Быть может, потому, что у Тао слишком горел взгляд, а, быть может, потому, что тело требовало еще. Бэкхён поймал его горелый взгляд и ухватил за запястье, отводя от посторонних взглядов. — Ты в порядке? — Ему не все равно, — не переживай насчет них. Тао сам по уши в дерьме, а Ёль и мухи не обидит. Он даже специально пришел, чтобы лично тебя пригласить. И никакие мои предельно честные предупреждения не остановили его. Сехун медленно досчитал до двадцати по-английски. — Порядок. Ты дебил, Бён Бэкхён. У тебя что-нибудь есть? — Есть, — кивнул Бэкхён, — морфин остался и парочка экстази. Что хочешь? — Все давай. Без вопросов Бэкхён достал из заднего кармана целлофановый пакетик и положил в дрожащую ладонь сразу четыре таблетки: две красные, две белые. Гармония. — С этим надо завязывать, Сэ, — скрывая парня от лишних взглядов, прошептал Бэкхён. — Обязательно. — На язык ложатся красная и белая — Сехун сглатывает. — Эй, ребята, — за спиной слышится Тао, — мы идем или как? — Буду должен, — шепчет напоследок Сехун, но Бэкхён, качая головой, отмахивается, — я рад, что ты пришел. Пускай таким образом. Их настигли Чанёль и Тао. Сехун смотрел снизу вверх на эту удивительную улыбку, что даже в полумраке слепила. Сехун смотрел на прищур хитрых зазывающих глаз. Сехун смотрел, как краснели влажные губы, и проглотил пилюли для гармонии, когда Тао протянул ему свою теплую руку. Собрав немного слюны, Сехун сглотнул второй раз, чувствуя, как вибрирует гортань. Мгновение, второе, и внутри теплеет — тает. Впереди Бэкхён хохочет под шепот Чанёля и за раз осушает бокал, отдавая его в раскрытую ладонь первого встретившегося на пути. Сехун посмотрел на предложенный комплимент и переплел их пальцы.

***

Первое, о чем подумал Сехун, увидев Чунмёна и Чонина: они — зажженная спичка. От первого становилось тепло: его улыбчивый взгляд, уверенное дружеское объятие, мягкость в каждом движении. Стоя рядом, чувствуя едва уловимую примесь пряного одеколона и мятного табака, глядя, как внимательно он слушал несусветный бред, который выливал на него Бэкхён, Сехуну становилось спокойно. Словно он и правда был в безопасности. А затем он переводил взгляд на Чонина, свернувшегося калачиком в соседнем кресле, и его тушило. Словно Чонин был той самой спичкой, опущенной в ледяную воду. Нитки-пальцы перебирали по теплой кисти Мёна, и Сехуну казалось, что одного неудачного движения достаточно, чтобы порвать их точно посередине — переломить ладонь. Чонин улыбался, когда все хохотали в голос, но даже в те мгновения его улыбка напоминала потушенный фитиль — мокрый, с привкусом перебитой гари. На вопросительный взгляд, когда Мён уложил Чонина себе на колени и накрыл поджатые ноги снятой с собственных плеч толстовкой, Тао прошептал едва разборчиво. — Вообще-то у Мёна есть чуть ли ни невеста, но его это особо не волнует. А Чонин не подпускает его ближе, потому что боится, что тот, как и остальные, не выдержит. Чонин он…очень особенный. Сехуну захотелось услышать его историю целиком, но в эту минуту раздался дверной звонок, и повеяло сладким сыром. Чанёль притащил расчехленную гитару, две пачки пиццы и упаковку газировки. Следом на столе появилась бутылка рома, включенные колонки и стеклянные стопки. Тао мешал яд со знанием дела, Чанёль рассказывал о чем-то очень забавном, а Сехун механически смеялся тогда, когда смеялись все. А где-то между второй и третьей рюмкой, когда Чанёль перебирал по струнам, а Бэкхён и Мён с мурчанием вторили балладам из колонок на ушко своим, Тао непроизвольно раздвинул ноги, позволяя сползшему на пол Сехуну расположиться среди раскинутых бедер и отдаться ласке грубых ладоней, что ерошили выделенный хохолок на макушке. — Пойдем со мной, — знакомый безапелляционный шепот заставил подорваться с места, — я хочу тебе кое-что дать. На балконе стояла пустая коробка от приставки и еще нераспечатанные упаковки хлопьев. Мелкая морось шелестела по стеклу, и Сехун вжался спиной в одно из них, оставляя большое влажное пятно. В руке о бортики стакана расплескивались остатки колы, а щедрая порция рома до сих пор жгла нёбо, и за этой болью можно было спрятаться, потому что Тао напротив одернулся, а затем, взяв за руку, дернул на себя. — Мы в порядке? Воздух освежал пылающие неизбежностью щеки. Тао целовал его. Безапелляционно, рвано, горько. Сехун давился экстра порцией яда, но глотал, слизывая языком остатки, упиваясь, стискивая пальцы на шее. Под задницей сырой подоконник пропитывал единственные чистые джинсы — заставлял жаться ближе, балансировать на грани едва уловимого чужого тепла блуждающих по спине рук. Сехун почувствовал чужую улыбку сквозь поцелуй и в отместку начал кусаться. Глаза остекленели, когда он понял, что улыбается тоже. И он не осознал, где здесь закончилась реальность, давно ли таблетки въелись в отравленную кровь, или же это его личное, припрятанное для особого случая. Тао — то самое особое? — Ну так что, мы в порядке? — улыбается тот, придерживая его за подбородок. Сехуну некуда спрятаться. — А как сам считаешь? — В полном, — уголки его губ дрогнули. — Не ври лжецу, помнишь? Тао шумно выдохнул и вместо необходимой передышки, какой-то даже самой простой опоры больше для месива внутри, нежели для зримой уверенности, впился в еще бьющуюся выцветшую венку на прозрачной лебединой шее. — Тогда правда за правду? Чего ты хочешь? — Увидеть твои потрясающие ножки на своих плечах, — глухо выдохнул Тао, не отрывая глаз от острого язычка, ласкающего его нижнюю губу. Сухие пальчики опустились на взмокшую футболку и потянули за края вверх, обнажая стройную талию, заставляя Тао на мгновение замереть. Ощущение чужого тела, давно забытое осязаемое тепло пугало и одновременно будоражило. В глазах у Тао искрило черным, подрывающим, обостряющим все животные инстинкты. Его запах теперь на собственной коже, будто вбитый под корку. Его хотелось еще и еще больше. — А ты, Сехун-а? Скажи мне. — Зубами по вене, губами ниже к острию ключ, звонким дурманящим поцелуем — завтрашним синяком, и в глазах теперь неприкрытый страх,— давай, малыш, расскажи мне. — Только не здесь. — Сехун судорожно задрожал в его руках, опадая на плечо, — хочу тебя там, где тепло. Хочу очень. Пожалуйста?

***

Тао опускал его на спину сродни свободному падению. Невесомо. Сехуну казалось, будто пространство вокруг разом застыло, сузилось лишь до единственного ощущения — до жажды стать единым с тем, кто сейчас над ним утыкался горячим носом в грудь, целуя мокро и одновременно выкручивая болты из ставших узкими джинсов. Когда его дыхание коснулось поджавшегося живота, когда пальцы полоснули вдоль по бедрам, когда губы мазнули по кромке выбритых волос, Сехун сдавленно застонал, этим возгласом отгоняя последние опасения, что примесью страха и желания бередили его нутро до этой самой секунды. Отдаваться тому, кого знаешь от силы часа четыре — верх безрассудства для сына какого-нибудь пример-министра или подающего надежды студента консерватории, но никак не для О Сехуна, для парня, в чьей жизни банальное счастье можно измерить граммами, а удовольствие, что он получал когда-то, по большой части себе надуманное, фальшивое. Но сейчас, каждый вторящий стон, каждое касание к пылающей коже отдавалось в сердце, быть может неправильной, но с некой…правильностью, что ли. Такая сложная теория вышла, но объяснить ее хотелось очень, и Сехун потянулся руками к покатым плечам, одним касаниям прося посмотреть на себя. Расстояние между ними сократилось до считанных сантиметров, и, воспользовавшись секундной замешкой сбитого с толка Тао, Сехун смял его губы своими, ловя сорвавшееся дыхание, что обрывочным ритмом разворачивало грудь. Тао позволил ему перехватить инициативу, позволил углубить поцелуй, теряясь где-то между самых высоких градусов, когда Сехун проник языком ему в рот, словно предлагая себя. И Тао, не раздумывая, принял этот вызов, сплетая их языки воедино, смешивая слюну, на сухую вылизывая обмякшего в его руках мальчика. Тело не просто просило — оно умоляло о ласке; Тао огладил напряженную грудь и, почувствовав, как мышцы чуть расслабились, опустился ладонью ниже к паху, оттягивая плотные боксеры. Скрытый под тканью член начал наливаться, и когда большой палец коснулся бархатной головки, Сехун гортанно застонал, нетерпеливо подаваясь навстречу желанным рукам. Тао оторвался от припухших губ, вновь смещаясь ниже и ниже, очерчивая наждачные скулы и ямку между посиневших ключиц, не забывая ласкать окрепшую плоть и налету ловить каждый протяжный вздох с истерзанных губ. Тао отогревал его. Заставлял хотеть как никогда ярко, сильно, через край. Белье слетело с ног и пальцы сжались кольцом у основания — Тао сорвался на бешеный ритм, натягивая и отпуская горящую кожу, заставляя Сехуна метаться у изголовья кровати и на поджатых локтях выстанывать просьбы перестать его мучить. Жажда нестерпимой волной подкатила к самому сердцу, подушечки пальцев пронзило иглами, и перед глазами словно мелкими сосудами начали лопаться ослепляющие всполохи. Ладонью Тао скользнул по стволу, сжимая поджавшиеся покрасневшие яйца. Он понимал, что Сехуна надолго не хватит, но этот плод был слишком сладок, слишком желанен, и оторваться от него не было никаких сил. Пухлые губы раскрылись в немом крике и, буквально подцепив его кончиком языка, Тао протолкнул его обратно ему в рот, делая несколько рваных жестких движений. И Сехун взорвался тем динамитом, что поселило у него в груди появление этого диковатого Цзытао. Ему казалось, что он не просто кричит — орет, кончая в скользкую руку, которая ни на сантиметр не отпускала его, словно ее обладатель получал свое садистское удовольствие от сладкой боли, разрывающей слабенькое тельце. — Ты невероятный, Сехунни, — сцеловывая соленые капельки с подрагивающих ресничек, шептал Тао, — удивительный. Сехун, оставив тщетные пытки успокоить сошедшее с ума сердце, распахнул глаза. Тао все еще был возбужден, вдавливая мокрый пах ему в бедро. Капли спермы стекали по руке на чистую кожу, жар не спадал — лишь разгорался. Тао хотелось еще. Больше. Изнутри. — Давай. — Сехун вновь подался ему на встречу, заставляя того выпрямиться, — я все еще хочу тебя, пожалуйста… Собственная рука опустилась на обмякший член, и он начал ласкать себя, упиваясь тем темным безумием, что затопило глаза напротив. Там, в соседней комнате, слышались звуки перестрелок, переругивание и оглушительные хохот, но Сехуна конкретно оглушило, когда он взглянул на поднявшегося на ноги Тао. Очертания стройного, искусно вылепленного тела, что все это время скрывали кожаные брюки, будоражили, пробуждали все самые грязные желания, что, казалось, давно умерли под налетом белого порошка. Тао вытащил из рюкзака целлофановую упаковку, из ящика — шайбу крема и, ни минуты не мешкая, вернулся обратно. Сехун вновь оказался на лопатках, и ощущение пылающего сильного тела над собственным тряпичным заводило неимоверно. Сехун размазывал капли смазки по вновь налившемуся стволу, то и дело проскальзывая ниже, ногтем касаясь расщелины. Тао жадно посасывал ямочку над верхней губой — Хуна вновь конкретно вело. Он вытянулся струной и в приглашении развел ноги, чтобы… — Растяни себя сам. — Тао открыл согретую в руках шайбу и, выдавив на подрагивающую ладонь немного ароматного крема, прошептал, — хочу увидеть тебя разного… Сехун растер между пальцев теплую субстанцию и, не спуская глаз с закусившего в ожидании губу Тао, скользнул в промежность. В горле болезненно завибрировало, когда первый палец всего на одну фалангу проник внутрь. У Сехуна слишком давно никого не было, а в сотканной пилюлями нирване необязательно осязать, поэтому он буквально подавился собственным извращенным желанием, что сводило челюсти. Головка сочилась предэякулятом, и Тао хотелось, чертовски хотелось коснуться, мазнуть губами, ощутить Сехуна на вкус, но он терпел, выжидая, выжимая из себя остатки всех соков ради одной единственной цели — заставить Сехуна вновь начать чувствовать. Пускай на уровне животных потребностей, но лучше начать с чего-то, чем отпустить и позволить ему добить себя окончательно. И он ждал, глотал и глотал собственную жажду, глядя, как уже два пальца пропадают внутри, а Сехун в безмолвном восклике хватал губами остатки воздуха и сквозь опавшие веки следил за животным взглядом, буквально раздирающим его на куски. Черт подери. Он схватил Тао за руку и, вылизывая его пальцы, безмолвно умолял заменить своими. У Тао помутился взгляд и замерло сердце, когда он заменил его пальцы своими — жарко, скользко, узко. Идеально. Каждое прикосновение — свежий очаг, и Сехун сжался, разгораясь. Движения вновь потеряли всякий ритм, не подчиняясь ни остаткам самообладания, ни здравому смыслу. Тао лишь заворожено следил за тем, как две фаланги исчезают в растянутом пространстве, лишь слышал сладкие стоны на растаявшем в наслаждении лице. — Тао, Тао…я не могу больше… И Тао сорвался — ослабев, поддался на уговор и, осторожно вынув смазанные пальцы, разорвал зубами целлофановую пачку. Скользкой ладонью без труда растянув на члене резинку, он в последний раз вопросительно поднял глаза на затуманенного, чертовски раскрытого и такого покорного мальчика. — Точно готов? И вместо ответа Сехун подался бедрами навстречу. Ему так мало, мало, мало. Всего за четверть часа Тао удалось разбудить в Сехуне то, что он систематически уничтожал в себе несколько лет. Впервые за, кажется, чертову тысячу лет он почувствовал себя живым. Он был готов почувствовать себя таким. Пускай первый вздох всегда и болезнен. Это было похоже на последний шанс — лавирование между жизнью и существованием. Они единым организмом боролись за право жить дальше, упивались друг другом, умирая, но ощущая каждую клетку чужого тела. Целовали каждый сантиметр пряной кожи, в стальной хватке до хруста в надломленных костях, сжимались вокруг, сталкивались взглядами, желая еще и еще. Кислород один на двоих, словно в бреду вышептанная нелепица бессвязных глупостей и безграничное желание, что ослепляло замаранные безумием глаза. Их всего двое в их наспех выстроенной нереальности, что ощутима лишь на уровне еще недоказанной теории, но доказательство их связи отдается тяжестью внизу живота, и утробные стоны, раздирающие бумажное горло — лишь подтверждение. Сехуну казалось, что он сейчас сломает Тао шею, но он ничего не мог с собой поделать — подтягивался выше, вжимался ногами в скользкие простыни, на каждый следующий толчок раскрываясь шире, вбирая в себя все до последней капли. Их накрыло одновременно. Оглушительной волной с головой, по горло. И нечем дышать. Хотелось яростно кричать, срываясь до крови. Бередить каждое нервное окончание, впитывая с болью саму суть, утянуть его за собой. Потому что он до сих пор внутри, пульсировал и протяжно глухо кричал в плечо. Он осушал Сехуна, привязывал его. И это было страшно. Непривычно. Это было уже слишком. Тао вышел из него предельно осторожно и, затянув полный презерватив узлом, шлепком швырнул на пол, а затем и сам упал обратно на постель, сперва не замечая, что соседняя половина пустует. — Куда ты? — осоловело разглядывая Сехуна со спины, растерянно протянул он, — не уходи, не надо. Сехуна лихорадило, сердце не утихало, виски драло, но он упрямо натягивал брюки, путаясь в рукавах толстовки. — Сехун-а? — Я просто… — Сехуну стыдно вот так сбегать, словно он дешевая шлюха, отстрадавшая свой вызов, но… — …через край, Тао. Давай до следующего раза. Он посмотрел на него через плечо: поджатые к груди колени он обнимал руками, поникшая голова и… уже совсем не тот блеск в глазах. — Но у меня нет ни телефона, ни почты… К горлу подкатил ком — останься, подойди ближе, обними его, ну же. — Увидимся на терапии, идет? Тао кивнул, сглатывая. — Спокойной ночи, Тао-я. Мягкий щелчок — закрытая дверь. На лестничной клетке холодно. Но Сехун грелся этим холодом, потому что внутри его морозило, приумножая на десятки тысяч.

***

На часах было около пяти утра, когда Сехун вернулся домой. — Где тебя носило? — Хань помешивал кофе, лежа на разобранной кровати. Из горла вырвался спертый выдох, ноги едва не подкосились — Сехуна отпустило еще до их с Тао секса, побочку никто не отменял, а обезболивать было незачем. Ровно до той самой секунды, пока не показалось это осточертевшее лицо. И дверной косяк для забитых мышц — истинное спасение. — Уходи. Лухань поднялся стремительно, не замечая вязких капель на постельном белье. Чертово постоянство. — Кажется, кто-то сегодня отменно потрахался. Сехун прикрыл глаза. — Не твое дело. — Ну так что, тебя реально оттрахали? И неужели ты хоть немного почувствовал? — Лухань буквально давился ядом, и Сехуну казалось, будто даже сквозь опущенные веки он видел забитые в уголках его рта капли. — Вали отсюда. — Прости, что? — Проваливай. Мне похуй куда, лишь бы подальше от меня. Свое барахло заберешь, когда я буду на работе. Лухань пораженно замер. — Но Мина еще не… — Меня. Это. Не. Ебет. И оба мгновенно замокли. Между ним было настолько тихо, что Сехун отчетливо слышал, каким боем колотится сердце напротив. — Ты гребаный сукин сын, О Сехун. И Сехун расхохотался. В голос. — Правильно, Хань. Наконец ты уловил всю суть. — Эгоистичный недоносок. — Кружка с треском упала на стол, а Хань схватил свою сумку, и створы шкафа заскрипели, — чертовы полтора года ты измывался надо мной, заставлял терпеть все твои истерики, припадки и ломки, а когда я решил уйти, ты даже не попытался остановить меня! Неблагодарный ублюдок. Я ненавижу тебя и твое никчемное существование! Трави себя дальше в одиночку! А когда ты подохнешь, никому, я клянусь, н и к о м у не будет до тебя дела, О Сехун! Потому что ты ебаная ошибка! Черт возьми, да пошел ты нахуй! Сехун устало растер виски — он слишком трезв, чтобы не воспринимать его слова всерьез. Кто придет на твои похороны? — Просто уйди, — теперь Сехун по-человечески просил. — Бля, да с превеликим удовольствием. — Хань смотрел глаза в глаз, а в следующую секунду сплюнул в сантиметре от Сехуна и толкнул дверь. В воздухе еще витал запах пережаренных кофейных зерен, и это было слишком сильно — Сехун повалился на бок, жадно глотая так стремительно выветривающиеся остатки некогда его жизни. Кто придет на твои похороны? После полудня он обнаружил себя ничком в прихожей, и слова Луханя сильнее любого передоза драли изнутри набухшие вены.

***

Сехун разбирал стенд с мелодрамами, когда в помещение вихрем влетел Бэкхён, пряча за спиной коробку шоколада. Сехун прыснул в кулак, переставляя «Дневник памяти» к «Одному дню». Неловко одернув помявшуюся рубашку и пригладив выбившиеся прядки, Бэкхён одними глазами попросил не издеваться и быстро сменил тему. — Как тебе Тао? Коробка с «Влюбись в меня, если сможешь» опасно накренилась с полки, едва не утянув за собой только что выстроенный ряд. — Он славный. — Он попросил дать твой номер. — У Бэкхёна в руках был текст к английской балладе, и через плечо Сехун увидел много-много мелких пометок, сердечек и смайликов. Сехуну стало немного теплее. — Надеюсь, ты не… Бэкхён лишь усмехнулся. — Конечно, нет. Я помню уговор. Но мне его стало так жалко, что я сказал ему часы твоей смены. Сехун дрогнул. — Так что, кто знает, может, он сегодня заглянет. — Просто прекрасно. — Подушечки пальцев горели — он слишком сильно впился в очередной диск. — Послушай, Сэ. — Бэкхён подошел чуть ближе, — Тао не такой, как все. Он светлый. Не издевайся над ним, пожалуйста. И с этими словами Бэкхён умолк, возвратившись к репетиции своего выступления. И весь следующий час Сехун не спускал глаз с часов, умоляя руки не дрожать слишком отчетливо. За полчаса до конца его смены, когда все диски были расставлены и полсотни последних покупателей отпущены, ребята хотели было сбежать пораньше и уже успели закрыть кассу и убрать выручку в сейф, как вдруг над дверью зазвенел колокольчик, и на пороге появился Тао. Натуральная кожа, дорогие ботинки и на трех стаканчиках с кофе лэйбл одной из самых дорогих кофеен Сеула. Впервые за все время их знакомства, Сехун начал осознавать, что этот парень всегда выглядел с иголочки. Что с ним что-то не так. Богатенькие мальчики не упиваются в жопу. Богатенькие мальчики не прячутся за белкой. Тао мялся — костяшки пальцев добела впились в бумажную подставку. Тао волновался — сжеванные губы обросли жесткой коркой. — Привет? — Сехун улыбался. — Здравствуй, — а Тао нет. — Тао! — Бэкхён ненавидел такие ситуации, поэтому меньшее, что он смог сделать — выставить себя идиотом. Он подлетел к нему и выхватил из его рук кофе, — Ёлли как раз любит латте! Прости, мелкий, но я забираю все три с собой! А вы сходите с Сехуном за новым, ладненько? Сехун обреченно уставился на него. — Но я еще не закончил… — Ничего страшного, я сам все закрою. Не волнуйся,— хлопая ресничками, пропел Бэкхён, вырывая теперь из его слабой ладони связку ключей. Сехун хотел было послать Бэкхёна публично, но едва взглянул на Тао, который мыском ботинка чертил кривые круги, под тяжестью собственных сутулых плеч привалившись к двери, он почувствовал что-то давящее там, где под белым порошком еще пыталось биться сердце. Сняв с вешалки свою толстовку и на ходу одевшись, он подошел вплотную к Тао, ловя с его губ нерешительную, но полную надежды полуулыбку. — Знаешь, я хотел тебе позвонить. — Они шли рядом, кончиками пальцев рук соприкасаясь друг с другом, — или написать. Хотел найти тебя, но… потом я подумал, что, может быть, ты этого не хочешь. Они проходили мимо пекарни — пряничного домика. Оттуда веяло корицей, маком и уютом. Ноги сами привели их к двери. — Ответь мне? — Все очень сложно. Метрдотель проводил их к угловым столикам, и, словно почувствовав то напряжение, с которым парни сели друг напротив друга, поспешил удалиться, попутно предупредив спешившего к новым посетителям официанта быть сдержаннее. — Почему? У тебя есть бойфренд? Ревнивый? Он тебя бьет? Он твой дилер? — Господи, тише! Нет, никого у меня нет. — Официантка пораженно выпучила глазищи, явно услышав лишнее, но меню все равно подала, — выпьешь чего-нибудь? Тао лишь пожал плечи. — Двойной мокко. Сехун сделал заказ, и пока официантка записывала в блокнот, он натягивал рукава на пальцы, согревая, отчаянно согревая онемевшую кожу, но тщетно. Черт возьми. — Почему у тебя дрожат руки? — Почему ты задаешь так много вопросов? В кафе светили неоновые лампы, переливами играясь в выкрашенных волосах Тао, превращая его в ожившего героя из одной из самых любимых манги Сехуна. От него не пахло спиртным. А щеки раскраснелись совсем не от тех градусов. — Это психосоматическое. Тао опустил голову на сложенные руки и взглянул на него из-под опавших ресниц. Весь его вид говорил о том, что он ни черта не понял. Сехун со смешком закатил глаза. — Это когда мозгом я понимаю, что могу контролировать себя, а тело все равно отвергает любую помощь. Мой врач говорит, что у меня это с шестнадцати лет. — Ого. — Тао выпрямился, уловив взглядом вновь приближающуюся официантку, — а я думал, что это из-за таблеток. Официантка поставила на стол две фигурные чашки и улетела пулей, сверкая кривыми ножками. — Вы все так думаете. Тао потянулся за кофе, и шоколадная пенка осела на его кукольных губах. Сехун про себя улыбнулся даже. Если отбросить весь мусорный стафф, то Тао и правда безумно милый. — А что началось раньше: руки или наркотики? — Ты всегда был таким любопытным? Тао резонно качнул головой, пододвигая к Сехуну нетронутую им кружку. Тепло. Сехун сжал ладони вокруг стекла. — Хорошо, спроси меня. — Почему именно ром, дедуля? Тао рассмеялся. — Когда мне было восемь, я перепутал его со стаканом яблочного сока. И мне понравилось. Когда стал старше, начал потихоньку опустошать папины запасы. — То есть, ты способен контролировать себя? Тогда почему ты ходишь на терапию? — Старший брат Чонина попросил меня. Он уехал работать в штаты, а кроме меня и Мёна у него здесь никого нет. И знаешь, посидев там, я пришел к выводу, что только Чонину и Сучжон нужна реальная помощь. Печально наблюдать, как от всех вас пытаются отделаться, принудительно промыв мозги. Сехун вдруг вспомнил о черных зубах Сучжон, о малыше Гуке, которого едва спасли от передоза кокаином, или о неудавшемся актере Ифане, который приходил к ним в прошлом году пару раз и после одного из таких сеансов спьяну сбил ребенка на перекрестке. А за всеми этими образами мелькали переполненные надеждой глаза До Кёнсу, то, как внимательно он слушал каждого, то, с какую самоотдачу вкладывал в каждый свой ответ. И руки уже не остановить. — Но я правда хочу вылечиться. Тао сразу же замолчал, спрятав глаза в чашку. Сехун снова сжался, Сехун снова закрылся от его слов. Стало стыдно. Черт. — Сэ… ты молодец. Правда. Сехун утер рукавом капли кофе на нижней губе, просто чтобы куда-нибудь деть эти чертовы руки. — Я уже забыл, как это — чувствовать. Очень хочется вспомнить. — Почему? — Что «почему»? Тао не спеша сделал глоток, внимательно следя за тем, как напряглась лебединая шея, каким оттенками переливались набухшие венки. Глупый паникер. — Ничего не бывает без причины, Сехун. Почему ты вдруг захотел поправиться? — Банальное благополучие считается причиной? — Ты сам мне говорил, что презираешь стабильность. Черт. Сехуну больше не за чем было прятаться: чашка полупустая, за окном ни единой машины, напротив — глаза, желающие помочь. — Ну, у меня были отношения. Первая любовь. Мы были вместе больше года. Он был абсолютно чистым, а я уже тогда был серьезно зависим. Сначала он терпел, попытался помочь: врачи, витамины, он даже запирал меня дома, думал, что пережив ломку, мне станет легче, но все было без толку. И тогда он начал мне изменять. Один раз он привел его прямо к нам домой. В итоге мы расстались, но он продолжал жить вместе со мной до вчерашней ночи — я выгнал его, а он попрощался со мной правдой. И это очень больно — смотреть на себя со стороны. — Что именно он сказал тебе? — Тао, это некорректный вопрос, — уголки губ дернулись под этим пытливым детским взглядом, — ну ладно, он сказал, что я скоро сдохну и никто не придет ко мне на похороны. — Я бы пришел. Они молчали ровно пять с половиной минут. Ровно четыре остывших глотка, две порванные салфетки и десятки невысказанного — проглоченного. — Теперь я могу взять твой номер? Сехун закусил нижнюю губу, решаясь на самый важный сегодняшний вопрос. — Ты хочешь поправиться, Тао? — У меня нет на это причины. — Тогда нельзя. Увидимся на терапии. И кивнув ему на прощание, Сехун оставил пару купюр, прежде чем выйти на улицу.

***

Следующие несколько дней Сехун не выходил из квартиры. Забрав остатки своих вещей, Лухань, сам того не ведая, забыл самую главную вещь — воспоминания. Поэтому в тот вечер, оставив Тао в кафе, Сехун купил порошок, смочил им губку и принялся оттирать самые важные даты из самых дальних углов. Это не зачистка — будничная уборка. На смену тяжелому запаху рвоты пришел химический аромат морской волны. Сехуну нравилась эта мнимая свежесть. И сидя за кухонным столом, он пересчитывал плотный ряд из своих открытых баночек, выложив таблетки семицветной радугой. Сколько времени прошло с его своеобразного дебюта? Два? Три? Четыре года? Он помнил свою первую болеутоляющую таблетку: маленький белый кружочек в день похорон старшей сестры и через полчаса он действительно поверил, что она уже на небе и обрела лучшую жизнь. Ему было пятнадцать. Дальше был заваленный экзамен, развод родителей, неудавшееся поступление в университет. От большего к малому: заглушая каждую следующую неудачу, он сперва действительно не понимал, что сплетенная им паутина слишком тонка — он не смог определить ту грань, когда из обычного неудачника превратился в настоящего наркомана. Ладони сами собой сжались в кулаки — привычный зуд и руки дрожали в ожидании. Сначала он не придавал своей зависимости значения — ему было круто до рассвета отрываться в клубах вместе с Ханем и его друзьями под аккомпанемент щекочущих разноцветных коктейлей и переливающих в неоновом свечении танцполов капель экстази. Провал в универе, вранье отцу и матери, задержка ренты за квартиру — все это казалось сюжетом дорамы, главным актером в которой утвердили именно его. Но со временем он стал понимать, что съемка порядком затянулась: на людях он чувствовал себя бравым героем, способным на самые отчаянные безумства, но в те редкие моменты наедине с собой его единственным желанием было разодрать себе голову, лишь бы остановить неутихающий мозг. Ему было слишком ярко, слишком остро, слишком в д о л ь. Ровно до тех пор, пока он не начал забывать дышать без химических подсказок. Ровно до тех пор, пока он не позабыл обо всех чувствах кроме нужды. В кармане завибрировало оповещение о новом сообщении, но Сехун не достал телефон. Подхватив ладошами-лодочками свою собственноручно вытканную радугу — идеальную пропорцию, он собрал во рту побольше слюны и, не раздумывая, собрался проглотить разом, но… Кто придет на твои похороны? Никому не нужен такой, как ты. Я бы пришел. Он поднялся со стула и понесся в ванную комнату. Через минуту он вышел в коридор, слушая сливающуюся воду. А еще через минуту по стояку на лестничной клетке в мусорный бак полетели почти все баночки. Я бы пришел. Последняя же осталась в тайнике, который он однажды придумал себе в очередной попытке спрятать отраву от Ханя. Он залез под компьютерный стол и, выдавив дощечку из правой ножки, убедился, что уже пожелтевшая баночка все еще на месте. Никому не нужен такой, как ты. Пусть пока что останется там. Вдруг он действительно просто слабак?

***

В первые два дня он был в шаге о того, чтобы выцарапать себе глаза. Но всякий раз останавливался лишь потому, что руки — землетрясение, и мир вокруг в руинах. Его собственный. Остатки сигарет так и остаются остатками — он не в силах ни чиркнуть спичкой, ни поднести табак к плите. Отраженный фонарный свет поджигал сетчатку. Разъяренная пробка взрывала перепонки. И сну не под силу его спасти.

***

На третий день он откопал в шкафу вязаный свитер, обмотался зимним шарфом и едва не опоздал на рейсовый автобус, хоть и вышел в обычное для себя время. Он дважды заснул в салоне, просто не было сил следить за ослепляющей дорогой. Середина мая — пекло, а Сехуна морозило. У Сехуна внутри настоящее чистилище разворачивалось — ледяное пламя. В кабинете почти все были в сборе. Чонин жевал что-то кислое, потому что морщился конвульсивно, а Тао был уже на своем месте и пытался поймать Сехуна взглядом, но тот моментально спрятался на своем стуле, погасив кровоточащие глаза между колен. Кёнсу с улыбкой начал очередной сеанс и предложил начать с молитвы, и впервые за проведенные здесь десятки часов Сехун шевелил губами вместе со всеми. — Всем привет, меня зовут Сехун. Я… — согнутые ноги затекли, но Сехуну нравилось чувствовать боль, — …наркоман. — Здравствуй, Сехун, — круг ожил, а Кёнсу открыл маркер и поставил напротив его фамилии плюс. — Рад тебя видеть снова, Сехун, — Кёнсу улыбался ему, глядя в мутные кровавые глаза, потому что понимал, от чего они стали таким. Ребята продолжали потихоньку приветствовать друг друга, а Сехун, из последних превозмогая приближающиеся состояние обморока, ждал единственного человека. — Меня зовут Цзытао, — он звучал размеренно и очень тепло, — я алкоголик. — Я очень рад, что ты снова пришел, — кивнул ему Кёнсу, а Сехун закрыл глаза. — Итак, ребята. — Кёнсу хлопнул в ладоши и взлетел со своего кресла, и этот энтузиазм в глазах бесценен, — сегодня предлагаю вам поговорить о причинах, с которыми вы оказались здесь. Что побудило вас начать бороться за свою жизнь? Круг вновь ожил, и с каждым следующим упоминанием о несчастной любви, унижении или смерти хомячка, у Сехуна кулаки сжимались уже не от внутренней боли — от чертовой злости и банального непонимания. А затем очередь дошла до Чонина. — Сколько я себя помню, я всегда стоял на пуантах. Родители возвели в идею фикс сделать из меня солиста балета. Все деньги, силы и возможности вкладывали только в меня: лучшая атрибутика, костюмы из натуральных тканей, личный тренер. Но я не разбрасывался этим, я пользовался выпавшим мне шансом, до утра пропадая в зале, оттачивая элементы, готовясь к отборочным. И когда я учился в выпускном классе и параллельно танцевал в местном театре, нас приехал смотреть один американец. Я ему понравился, и он предложил мне контракт. Родители были в экстазе, когда я ставил свою подпись и собирал вещи в Штаты. Но едва приземлившись в Нью-Йорке, едва пройдя первый осмотр, мне в лоб заявили, что пока я не сброшу вес, главных ролей мне не видать. И я начал голодать. Дурак? Дурак. Но тогда мне и в голову не могло прийти, что до меня все роли были на годы расписаны. А когда ситуация дошло до кризиса, когда я не мог держать голову прямо, не говоря уже о прыжках и поддержках, меня выслали обратно. Врачи на мне поставили крест. Родители разочаровано качали головами. Так почему я хочу выздороветь? Потому что кроме мечты о танцах у меня ничего не осталось. И если я потеряю их навсегда, то мне больше незачем жить. Потому что людей вокруг себя я держать боюсь. Потому что слова без действий давно перестали для меня что-то значить. Потому что наконец появился человек, который верит не в саму идею обо мне, а просто в меня, и эту веру я подвести не могу. Кёнсу в его взгляде увидел мольбу, и не стал комментировать, а у Сехуна снова все сжалось внутри. Потому что вот оно. — А мне всегда было интересно, зачем вообще нужна причина? Кёнсу обернулся к Тао, и десятки глаз удивленно уставились на него. Сехун затаил дыхание. — Попробуй развить свою мысль, Тао. Но Тао вопреки всеобщим ожиданиям начала скандала с последующим перевернутым стулом и развороченным столиком с чаем, лишь пожал плечами и тихо продолжил. — Мне просто кажется, что каждому из нас нужен определенный момент. Некий последний шаг «до» краха. Когда ты понимаешь, что еще одно неправильное решение, и ты потеряешь все, что имел. Когда ты понимаешь, что тебе на самом деле страшно терять это. Кёнсу одобрительно кивнул ему, с чувством строча по бумаге, а Сехун не сдерживая себя, откровенно прожигал его взглядом. Тао обнял себя руками так сильно, что кожа на куртке заскрипела. — Вы знаете, ведь у меня никогда не было этого самого момента. Даже когда родители развелись, и отец, с которым я остался, решил, что платиновая карточка способна заменить мне его. У меня не было совместных вылазок на рыбалку, игр в футбол, мужских разговоров. Но зато всего в двадцать лет у меня денег хватит на сто двадцать вперед. В этом и главный парадокс. Мозгом я понимаю, что физически я в полном порядке, а алкоголь — лишь повод расслабиться, но сердце воспринимать эту правду не хочет. Сердце до сих пор ноет, хоть с чувством одиночества я расправился еще в юношеские годы. Кёнсу снова замолчал, и Сехун ему был очень благодарен за это. Сехун мысленно сжал Тао за руку. — Недавно я попытался поставить себя на место своего отца. Стал бы я жертвовать карьерой выдающегося юриста ради одного единственного сына? Стоят ли банальные семейные ценности признания в обществе? Для кого-то, быть может, да, но не для моего отца. Но раньше я этого не понимал. Я систематически глушил свое ребячество алкоголем, обвиняя его, по сути, в собственной глупости, в непонимании того, что ни в коем случае нельзя приравнивать себя к ценностям окружающих. Я считал себя мучеником. Был уверен, что мне точно хуже всех. Но затем я познакомился кое с кем. И, честное слово, даже несмотря на его беду, он сильнее меня. Ему хуже, ему в сотни раз больнее, но его беда лишь только надломила его. И я вижу, что у него достаточно сил поправиться. А у меня их никогда не было. Потому что я ничего не терял. Сехун смотрел в зал: девушки глотали слезы, мальчики смотрели перед собой. Сехун пересчитал линии на дрожащих ладонях. А Тао наконец посмотрел на него. — Этот человек дал мне понять, что глотать любимый отцом ром — сущее ребячество. Сехуну казалось, что он увидел крокодильи слезы на глазах их куратора. — Знаешь, Цзытао, мои слова сейчас прозвучат до тошноты банально, но осознание проблемы — самый важный шаг к ее решению. Молодец. Не расслабляйся. Надеюсь, вы с этим особенным человеком будете вместе бороться с вашими недугами. А я буду здесь, чтобы помогать тебе советом. Обязательно подойди ко мне после занятия. Остаток времени Сехун заживо сгорал, чувствуя каждую крошащуюся косточку, каждый спаленный сантиметр кожи. Ему так хотелось отодрать от себя эти гнилые лоскуты, но ему просто нечем. А часы застыли в минуте до окончания. Он тлел. Когда они закончили, Тао оказался в цепких руках Кёнсу, а Сехун пополз вон из кабинета по стеночке к выходу. Но надолго его не хватило. Сильные руки преградили путь. Сехуну не нужно было смотреть, чтобы понять, кто это. — Привет. — Тао прижал его к груди, — меня зовут Цзытао, мне двадцать и я родом из Циндао. Холост, обеспечен, образован. Правда, я алкоголик… но, прошу заметить, с тягой к выздоровлению. Могу я узнать твой телефончик, красавчик? И Сехун не мог не улыбнуться даже сквозь разъедающую боль. — Ну привет, Цзытао. Меня зовут Сехун, я бросил наркоманить три дня назад и с удовольствием дам тебе номер за рисовые пирожные в пряничном домике. Тао поцеловал его в складочку над верхней губой. От него пахло пеной для бритья, клубничными леденцами и вихрем диковинных перемен. — Я как раз забронировал для нас столик.

***

Все та же официантка поставила перед ними коробочку со сладостями и две кружки ароматного кофе. Тао сидел напротив и портил укладку нервно сжатыми в волосах руками, а Сехуну забавно было наблюдать его таким волнующимся. Сехун подвинулся ближе, намеренно перепутал их кружки и с опаской сделал глоток — чисто. Лишь привкус корицы и жирного молока. Они встретились глазами. И улыбка в ярких зрачках, пусть сквозь еще отравленную химозой кровь и не выплаканные пьяные слезы — не просто многое. Она — вселенная. И положив свои ледяные пальцы в большие теплые ладоши, Сехун не почувствовал дрожи. Перед ним появилось заветное "Ванильное небо", перевязанное ленточкой.