Откроешься ли ты мне?

Ощущение холодной стали в руке, когда пальцы буквально сводит от напряжения, и ты пытаешься сконцентрироваться на цели. Оба глаза открыты, смотрят вдаль, на мишень. На лбу испарина, волнение, кажется, охватывает все помещение. Все движения отточены до превосходства, ровная осанка, стойка, ничего лишнего, ведь я уже столько раз проделывала это. Я полностью сконцентрирована на оружии. Плавно спускаю курок и зажимаю пальцем спусковой крючок – выстрел, ровно в десятку, оглушающий звук пронзает тишину даже в наушниках, еще один выстрел, еще – медленно опускаю пистолет, все еще не снимая крепкого захвата, пальцы буквально срослись с рукоятью. Тело моментально расслабляется. Облегченно выдыхаю и вытираю ладонью мокрый лоб, понимая, что зачет сдан на отлично. Спасибо Валерию Дмитриевичу, который всю эту неделю неустанно блюдил за мной, ведь я, как-никак, лучшая на группе после Гордеева. Валерий Дмитриевич, наш руководитель, мужчина лет сорока, если не больше, плотный, широкоплечий, точно армейской выправки, подошел ко мне со спины и похлопал меня по плечу. - Молодец, Белова, хорошо справилась, - затем развернулся на одних носках и направился в сторону этого выпендрежника Филиппа Гордеева, который как обычно стоял в кучке своих обожателей и демонстрировал все свои умения, обжимаясь с Риткой, этой белобрысой стервой, от которой стонало пол-универа. Я только тихо фыркнула и развернулась в сторону своей мишени. Сегодня я в ударе, что ни говори. Отец точно порадуется, когда узнает. Сегодня последний день сдачи основного зачета, а дальше только допуск и на стрельбище, где уже будут проверять все основные нормативы и огневую подготовку, первое у меня получалось лучше всего, частично из-за общей выносливости. Аккуратно сняв свой листок, я отдала его Валерию Дмитриевичу, который в свою очередь что-то быстро отметил в журнале и отложил в основную стопку, к остальным сданным; и по форме доложив о выполненном задании, быстренько удалилась в раздевалку. Небольшое помещение, полностью заставленное металлическими шкафчиками и полуразваленными скамейками, пахло сыростью и потом, я бы даже сказала потными носками, если точнее. Хоть тир и был у нас первоклассным по всем параметрам, и разбивали нас на отдельные группы из девушек и парней для большего удобства, но вот о раздевалке этого же сказать, увы, было невозможно. Общие душевые дополняли картину еще больше. Одно радовало, что эту раздевалку с парнями мы делили по времени, так как им обычно на мишенях требовалось куда меньше времени, в отличие от девчонок. Однако хоть я и была лучшей среди девушек, но все мое спокойствие уходило на концентрацию и прицел, собственно, как и время. Отыскав глазами свой ящик, я устало присела на скамейку, и опустив лицо на ладони, шумно вздохнула, в душе радуясь, что в раздевалке никого не было. Почти все уже давно сдали зачет и отправились домой, отдыхать после тяжелого дня, остались только шайка фанаток Филиппа и сам Гордеев собственной персоной, который вечно сдает все в самый последний момент и всегда имеет самый лучший результат, как бы не выдергивался перед руководителем. В коридоре послышался девчачий смех и гомон, я притаилась, решив лишний раз не попадаться на глаза этим ненормальным, которые по какой-то необъяснимой причине считали меня помехой номер один рядом с их ненаглядным Филичкой. Спрятавшись за одним из ящиков, я дождалась, когда вся компашка во главе с Гордеевым мило перешептываясь зашла в раздевалку, и быстро шмыгнула в душевую, скрывшись в одной из кабинок. Не знаю точно, сколько я так сидела в душе, но знаю одно – что ужасно промокла, пока ждала, когда они уйдут. Было ужасно душно. Майка от пота и сырости давно уже прилипала к телу, показывая розовую расцветку лифчика, спортивные штаны местами намокли от постоянного сидения на корточках, а выбившиеся из хвостика светлые волосы вконец растрепались и паклей свисали на лицо, макияж поплыл... Про макияж я поняла, когда почувствовала, что по щеке что-то течет, как оказалось тушь. Просидев так еще минут пять, я все-таки решила проверить раздевалку, хотела уже выйти из кабинки, но тут же влетела в нее обратно, прикрыв рот руками и часто дыша. Такому меня жизнь точно не учила! В соседней кабинке от меня раздался шум воды, а на тонкой перегородке повисло белое полотенце. Я затаила дыхание, сердце испуганно забилось в груди. Гордеев, абсолютно голый, находился всего в полушаге от меня, за стенкой. В голове мгновенно забился поток разных мыслей, захотелось сразу же закричать и ломануться из душа, наплевав на то, что он там обо мне подумает и как назовет. Я просто банально испугалась. Собравшись со всей своей храбростью, я все же нашла в себе решимость и буквально на коленках выползла из кабинки, моля всех богов, чтобы этот голый выпендрежник не повернулся и случайно не застал меня в такой пикантной ситуации, причем еще и в таком нелицеприятном виде. И мне, на удивление, повезло. Кое-как выбравшись из душевой, я молнией подбежала к своему ящику, налетая на металлическую дверцу и больно ударяясь о нее плечом, схватила свою сумку с вещами и так же быстро выбегая из раздевалки, уже где-то в коридоре краем уха слыша взволнованное «Кто здесь?». Наверное, так быстро я еще никогда за свою жизнь не бегала. Было чувство, будто меня застали за чем-то противозаконным. Сердце в груди билось в бешенном ритме, то ли от страха, то ли от прилившего адреналина. Радовало в этой ситуации лишь одно – что Филя не понял, кто именно там был. Покинув стены родного тира и прижав к груди сумку, совершенно не думая как выгляжу, я побежала по улице. Прохожие то и дело оборачивались, кто-то даже тыкал пальцем и смеялся, показывая на меня, кто-то просто свистел вслед, но мне однозначно было неловко. Это еще повезло, что на улице был вечер, народу мало, так бы я вообще со стыда сгорела. Кое-как добравшись до дома, я буквально ввалилась в квартиру и, не удержавшись, споткнулась о порог, приземлившись лицом прямо в ковер. На глазах выступили слезы, я зашипела от боли и, громко ойкнув, села на коленки, потирая ушибленную щеку и нос, которые теперь саднили. - Лёль, это ты? – из кухни появился взволнованный папа и, выбежав в коридор, узрел там меня, сидящую на полу в сие неприглядном виде. – Боже, что с тобой? Тебя каток, что ли, переехал? – он подошел ко мне и помог встать. Я вымученно улыбнулась, стараясь сильно не пугать отца, все еще прижимая ладошку к ушибленному месту. - Просто немного не рассчитала, вот и споткнулась, - попыталась я его утешить, но получилось не очень. Папа только тяжело вздохнул, не желая мириться с моей природной неуклюжестью, потер переносицу и, приподняв за руку, помог мне дойти до комнаты. - Будь осторожнее в следующий раз, милая, царапины девушек не красят, - запричитал он и, щелкнув меня по носу, нежно улыбнулся, как обычно, по привычке, запуская пальцы в мои волосы и совсем по-детски ероша их, словно мне было не девятнадцать, а всего каких-то восемь лет. – Так жениха себе не найдешь, если вся в синяках и ссадинах ходить будешь. Я смутилась, вспомнив голого Филю в душе. На щеках выступил предательский румянец. - Что такое? – удивился папа, заметив мою реакцию. - Ничего, просто вспомнилось кое-что, - я мотнула головой и еще больше покраснела. Да-а, что ни говори, а тело у него что надо, даже спорить не буду – литые мышцы, которые так и перекатываются под матовой кожей, стройные подкаченные ноги, сильные руки, широкий размах плеч и… даже там природа его не обделила, боже! В смятенье я закрыла лицо руками и громко вздохнула, пытаясь успокоиться. Однако сегодняшняя картинка никак не хотела покидать мое воображение. - Эй, ты не заболела? Вся красная сидишь, - папа приложил свою широкую ладошку к моему лбу, как бы пытаясь проверить, нет ли у меня температуры. – Вроде не горячая. - Да нет, не переживай, все хорошо… - я вяло махнула рукой, мысленно заставляя себя перестать думать об этом лоботрясе. Про увиденное сегодня, я не смогла бы рассказать даже папе. – Просто устала немного, бежала всю дорогу… - Ладно, тогда не буду больше приставать, - он поцеловал меня в макушку, мимоходом озабоченно отмечая все мои ссадины на лице, и прицокнул языком. – Точно как маленький ребенок, - пробурчал папа. – Отдыхай. Меня сегодня не жди и ложись спать, поняла? Ужин на столе, я разогрел. Поешь, малышка, завтра я тебе чего-нибудь вкусненького принесу, так что не экономь, - он вновь потрепал меня по волосам и вышел из комнаты, через минуту я услышала, как хлопнула входная дверь. Папа у меня хороший, заботливый, я люблю его. Хоть живем мы достаточно скромно, лишний раз ничего стараемся не покупать, экономить, хотя бы банально на мыле, но мне так даже больше нравится. Мы – семья, поддерживаем друг друга, заботимся. Папа много работает, старается как можно больше денег принести в дом, чтобы я ни в чем не нуждалась, а я, в свою очередь, стараюсь ни в чем его не огорчать и всячески помогать по дому. Мать бросила нас, когда мне было пять, забрав с собой Юльку, мою старшую сестру, и квартиру в центре города в придачу. Хотела и меня забрать, но я категорически отказалась, со всей своей детской натурой брыкаясь и кусаясь, показывая себя неблагодарной эгоисткой, которой было совершенно плевать на женщину, которая меня родила. Впрочем, я не жалею. Я была маленькой, мало что помню с того времени, только то, что до дрожи в коленках ненавидела мать из-за ее отношения к папе. Каждый день она орала на весь дом, как устала жить с никчемным мужчиной, что заслуживает большего, что задыхается рядом с ним и не может этого больше терпеть, а сама, в отсутствие отца, постоянно приводила каких-то мужиков в квартиру, запирая нас с Юлькой в детской. Естественно папа все знал, не раз замечал разбросанные по квартире чужие вещи, эти звонки среди ночи и этот запах… пресный, дешевый и едкий, словно дым от сигарет – именно так пахла мать. Папа на многое закрывал глаза, всегда мирился с ее выходками, продолжал, пусть даже через силу, улыбаться, чтобы хоть как-то ободрять нас с сестрой. Он хотел любыми силами сохранить семью. После того как мать ушла, с тех пор я больше никогда не видела Юлю. Из напоминаний о сестре остался лишь старый плюшевый заяц и одна единственная фотография, где я, Юля и папа едим мороженное в парке, остальные - папа разорвал и сжег, не желая видеть лица этой женщины. От алиментов мать отказалась, решив, что и так отхватила себе квартиру, еще и богатого мужика себе нашла, который спонсировал ее. И на том спасибо. Стерва. Я мало что помню о том времени, но, несомненно, осадок в душе остался весьма горький. В кармане завибрировал телефон, отвлекая меня от невеселых мыслей о детстве. Я взглянула на дисплей и нахмурилась. Пришло сообщение, с неизвестного номера, отправитель писал, что хочет встретиться, что это важно, указал даже время и место встречи. Это меня насторожило. Подозрительное сообщение с подозрительного номера. Немного поразмыслив над этим, я нажала на кнопку «удалить» и кинула телефон на кровать. Еще не хватало мне влипнуть в неприятности. Медленного стянув с себя грязные вещи, я поплелась в ванную. Не хотелось ни о чем думать, и горячая вода была идеальным выходом, однако, стоило мне только встать под душ, как в мыслях снова всплыл образ Фили. Весь такой до жути идеальный, с прекрасным телом, короткими каштановыми волосами, с которых капала вода, это напряженное выражение лица, как когда он сосредоточен – по коже сразу же прокатила волна мурашек. Как человек может быть до жути настолько идеальным? Мне теперь это, похоже, будет сниться… Нет, я никогда не ненавидела Гордеева, просто… порой боялась его. Идеал во всем: и в учебе, и в спорте, и с общением у него проблем нет, всегда окружен толпой обожателей – только вот кажется все это каким-то пустым, бесцельным что ли. Он всегда делает все, что хочет, живет по собственным правилам, и ведь не сказать, что неверно. Он словно тот самый принц, которого вечно описывают в женских романах и показывают в фильмах – парень-мечта, но что за всей этой ширмой? Скелеты или же шрамы? Хотелось бы мне знать. Детки богатых родителей никогда не отличались тактичностью или деликатностью, особенно в нашем универе, но он был простым, это-то и казалось странным. На фоне других он казался весьма интересной личностью. Особенно для меня… Я хлопнула себя по щекам, пытаясь отвлечься. Хватит думать о нем, тоже мне идеал! Я тоже многое умею, все экзамены хорошо сдаю, у меня грамот только за школу сколько, да и внешностью особо не обделена, папа всегда говорил, что я симпатичная! Вот только людям я почему-то не нравлюсь: девушки меня ненавидят, в частности из-за Фили, а парни просто стороной обходят, считая, что раз я нормативы лучше них сдаю, то сразу не девушка, а мужик какой-то. А это обидно, очень даже. Выключив воду в душе, я завернулась потуже в мягкое махровое полотенце и взглянула на себя в зеркало, протирая запотевшую часть ладошкой: зеленые умные глаза, смотрели немного вопрошающе по ту сторону стекла, светлая кожа, белокурые волосы, чисто папина черта, и розоватые пухлые губы, которые почти никогда не улыбались. За все свои девятнадцать лет я никогда ни с кем не встречалась, за ручки не держалась и даже, чего уж там, не целовалась, считая, что не должна опускаться до уровня матери. Глупо так считать, знаю, но ничего с собой не могу поделать. Конечно, не спорю, порой хотелось влюбиться, наконец, узнать, что это такое и с чем его едят, но я всегда утешала себя одной короткой фразой: «Еще не время, спешить некуда». А все из-за нее... Эта женщина разрушила наши жизни и предала. Аморальная, мерзкая, самая настоящая тварь, которая только может быть на свете. Ей всегда было плевать на нашу семью – она хотела только получать (машину, драгоценности, деньги, дорогие шмотки), но никогда не отдавала ничего взамен. Разве такой должна быть мать? Сомневаюсь. Швырнув со злости полотенце куда подальше, я достала из шкафа старую серую футболку и шорты – что тут сказать, особой женственностью я никогда не выделялась. Минимум косметики, минимум вещей, даже в собственной комнате - повсюду полки забитые книжками и всякой разной ерундой, - иногда мне кажется, что пора что-то изменить, но как только я начинаю пытаться что-то сделать, сразу накатывает какая-то непонятная депрессия и все, желания как ни бывало! Пора уже было половину повыкидывать, а то у меня комната как у бабульки какой-то, только новенький ноут, гордо лежащий на столе, говорил хоть о малейшей принадлежности этой комнаты молодой девушке. Хотя девушке ли... Ладно, не стоит о грустном.