И я появленье твоё угадаю

Аомине просыпается резко, подскакивает в кровати и подается вперёд, но белоснежное видение успевает растаять, и пальцы ловят только воздух. Сердце бьется как сумасшедшее где-то в горле, в ушах шумит, и на то, чтобы окончательно прийти в себя, уходит добрый десяток секунд. Дайки тянется к прикроватной тумбочке, нашаривает мобильный и снимает блокировку. До одури яркий экран телефона услужливо подсказывает, что времени – всего полчетвертого утра. Дайки усмехается: сегодня ему удалось поспать на целый час дольше. Понимая, что вновь забыться уже не получится, по крайней мере, не сейчас, Аомине встает, кладет телефон в карман шорт и выходит в коридор. В гостиной горит экран телевизора, который он забыл выключить: кадры случайного американского боевика, вполне заслуженно не попавшего в прайм-тайм, ежесекундно сменяют друг друга яркими, хаотичными вспышками. Это неприятно режет глаза и вызывает у Аомине головную боль. Ему приходится сильно щуриться, чтобы уменьшить неприятное ощущение. Двигаясь едва ли не на ощупь, Аомине выходит на балкон и облегченно открывает глаза. Осенние ночи в Токио – самые идеальные в мире. Такие ночи нельзя назвать тёмными: небо снисходительно простирается над городом, впитывает миллионы огней и само подсвечивается изнутри. Этого света чересчур много, чтобы можно было разглядеть созвездия, но слишком мало, чтобы затмить далекие ярко-красные точки пролетающих самолетов. Наверное, они летят за океан, а может, всего лишь курсируют между островами Японского архипелага. Аомине не любит самолеты, они – всего лишь огромные, холодные глыбы металла, в которых нет жизни, но которые почему-то отрываются от земли, точно птицы. А еще они в любой момент могут увезти за тысячи километров тех, кого не хочется отпускать ни за что на свете. Стоять на балконе в октябрьскую ночь, когда на тебе ничего, кроме шорт и легкой футболки, по меньшей мере, глупо: ветер бьёт в лицо редкими, но холодными порывами, совершенно свободный и вероломный на высоте четырнадцати этажей. Но Аомине никогда не отрицал, что совершает глупости гораздо чаще, чем позволительно взрослому, рассудительному человеку. И ему слишком жарко. Дайки устало опирается локтями на бортик ограждения и опускает взгляд. Жизнь в большом городе не замирает никогда, даже глубокой ночью машины несутся по магистралям далеко внизу, оставляя за собой размытые следы фар, противно визжа тормозами. Он тянется в карман за телефоном; модель довольно старомодная по меркам сегодняшнего дня, но работает вполне исправно. Пальцы сами нажимают необходимые клавиши на сенсорном экране, однако, даже спустя несколько секунд, в трубке по-прежнему тишина. Аомине раздраженно нажимает «сброс» и набирает номер заново. Проклиная загруженные линии международной связи, он думает, что нужно срочно сменить сотового оператора, но в этот раз звонок все-таки проходит – Дайки слышит гудки и принимается считать. На другом конце явно не торопятся: щелчок раздаётся, только когда он доходит до семи. Зато сразу после этого… - Аомине-чи? … по телу моментально разливается тепло. Не неприятный жар – самое настоящее тепло, и даже пульсирующая в висках боль отступает. - У тебя что-то важное? – голос Кисэ теряется в отзвуках какой-то неспешной музыки, тонет в обрывках чужих бесед на чужом языке. - Видишь ли, я сейчас не дома, здесь очень шумно, я не могу говорить… Аомине прижимает телефон плотнее к уху и говорит: - Я снова видел тебя во сне. Он замирает, вслушиваясь изо всех сил, чтобы не пропустить ответ, уловить его в разрозненном многозвучии. - Подожди минутку. – Аомине покорно ждёт; в трубке слышен треск, музыка сначала становится громче, затем стихает. – Так, я вышел в коридор, - поясняет Кисэ. – Как бы то ни было… В этом нет ничего необычного, Аомине-чи. Сны – всего лишь работа нашего подсознания, набор случайных образов, хранящихся в памяти. Мне тоже постоянно снятся люди, которых я встречал, а иногда – даже те, кого не встречал. Аомине едва не скрипит зубами от досады: Кисэ любит включать дурака в самые неподходящие моменты. Хотя и серьезным он тоже становится, когда от него этого не ждешь. - К черту твое «подсознание». Это тридцать седьмой раз, Кисэ, тридцать седьмой за два месяца. Это каждая вторая ночь, и то только потому, что оставшиеся ночи я вообще не могу уснуть. Рёта выдерживает паузу и отвечает совершенно спокойно, будто его это касается совсем вскользь: - Я помню, ты ведь уже жаловался мне, когда звонил в прошлый раз. Ты пробовал пить снотворное? - Серьёзно? – Дайки неверяще усмехается. - Всё, что ты хочешь мне предложить, - накачаться таблетками? Мы оба прекрасно понимаем, что этим ничего не решить. На другом конце провода повисает тишина, и Аомине мельком думает, не перегнул ли он палку. - Давай поступим так. Я возвращаюсь в Токио в пятницу. – Слова опять перекрываются посторонним шумом. - В субботу вечером я зайду, и мы поговорим, хорошо? «Поговорим» - это ещё ничего не значит, это всего лишь тоненькая ниточка, но она может свиться в спасительный трос, и это дарит слабую надежду. - Ладно. - Спокойной ночи, Аомине-чи. И не стой на сквозняке, продует ведь. Звонок обрывается, но Аомине готов поклясться, что где-то в другой стране Кисэ улыбается, довольный собой. И как только догадался? До рассвета ещё далеко, но вместо того, чтобы вернуться в кровать, Дайки запрокидывает голову и смотрит на небо. Оно – все еще идеальная пропорция, но так бывает не всегда и не везде, и Дайки почему-то вспоминает урок географии в средней школе, на котором учитель рассказывал о солнечных циклах и о том, что жители континента порой могут наблюдать некие «белые ночи». Даже странно, что Аомине это помнит: обычно на подобных уроках он без зазрения совести спал, если только на горизонте не маячил тест по объясняемой теме. С тех пор прошло много лет, но «белые ночи» по-прежнему звучат совершенно странно, даже нелепо, и чуточку загадочно, и уже позже, вновь лежа под одеялом и рассматривая потолок, Дайки пытается представить, на что же они похожи. Кисэ опаздывает и приходит в субботу, но не вечером, а ночью. Стучится довольно громко, абсолютно уверенный, что его ждут, и, предугадав вопрос открывшего дверь Аомине, сбивчиво объясняет: - Прости, что так поздно, но я сегодня просто нарасхват: сначала в агентстве задержали, всё им расскажи да покажи, дома еще сёстры накинулись… Будто не понимают, как я устал после перелёта! - И очевидно поэтому решил, что пора отдохнуть, – Дайки с усмешкой кивает на говорящего вида бумажный свёрток в его руках. – Что это? - Хм? – Кисэ разворачивает коричневую бумагу, обнажая бутылку из светло-зелёного стекла. – Это вино. Розовое. - И зачем ты его притащил? - Как зачем? Пробовать будем. - Я думал, ты никогда не решаешь серьёзные вопросы на пьяную голову. После того дня, как переспал со мной в первый раз. Он надеется, что это напоминание о не-то-чтобы-ошибке университетских лет вызовет в Рёте резонанс, вытянет наружу какие-то сильные эмоции. Надеется зря: Кисэ безразлично пожимает плечами, вручая Дайки бутылку, разуваясь и вешая плащ на законное место на вешалке, третий крючок слева. - Мы не будем напиваться, Аомине-чи, и мы не будем решать никаких серьёзных вопросов. Мы просто оценим вино, которое мне приглянулось на одной чрезвычайно дорогой витрине в Париже, и немножко поговорим, вот и всё. Опираясь плечом о стену, Дайки следит за такими знакомыми, такими привычными движениями и думает, что, даже если для Рёты это – «вот и всё», для него самого это уже очень многое. Квартира последние два месяца была совершенно пустой и холодной, и дело отнюдь не в отсутствии отопления. Но теперь, когда Кисэ пришел сюда впервые после того, как они расстались, Аомине уверен, что всё не так плохо. - Кстати, - Кисэ недоуменно вертит головой по сторонам. – Я не вижу аквариума. Ты его переставил? - Я его выбросил. Рыбки твои все померли недели три назад. - Вот как. - Вместо, казалось бы, ожидаемых упреков, Кисэ озорно улыбается. - Я хотя бы рад, что ты тогда отговорил меня заводить кошку. Рыбок, конечно, тоже жалко, но убийство котёнка я бы даже тебе не простил. - Не ожидал от тебя такого цинизма. - Это не цинизм, это констатация факта. – Рёта снова забирает у него бутылку и идет в кухню, где тут же принимается хозяйничать. Аомине садится за стол и, подперев щеку ладонью, лениво следит взглядом за блондином, который хлопает дверцами шкафчиков и ящиками. - Хорошо хоть, что с бокалами у тебя за это время ничего не случилось, - замечает Кисэ мимоходом, доставая пару бокалов из верхнего шкафчика и разделочную доску из нижнего. - А что с ними могло случиться-то? - ворчливо отзывается Дайки, закатывая глаза. – Я же тебе не истеричная баба, чтоб бить посуду, когда от меня уходит парень. Спина Кисэ точно каменеет, и Аомине хочется врезать самому себе за свой чересчур длинный язык. Он почти благодарен за то, что Рёта позволяет этому промаху остаться без внимания. - По-хорошему, к розовому вину стоит подавать морепродукты, но сейчас слишком поздно, чтобы возиться с ними… Так что мы нарушим священные каноны и будем довольствоваться сыром. Всё равно он к любому вину подходит. Дайки не спорит: ему все равно, какие там существуют каноны и кто их придумал. Выпивка – она и есть выпивка. Поставив на стол тарелку с сыром и бокалы, Кисэ усаживается напротив и разливает вино. В этот момент Дайки понимает, что пить ему нисколько не хочется. Сделав первый глоток из своего бокала, Рёта прикрывает глаза, пытаясь распробовать получше. Похоже, вкус дорогого вина с парижской витрины оставляет желать лучшего, потому что он ставит бокал обратно и начинает задумчиво покачивать его из стороны в стороны, наблюдая за плещущейся жидкостью. - Тридцать семь раз, говоришь? Дайки открывает рот, чтобы ответить, но чувствует, как в горле пересыхает, а ладони потеют от волнения. И головная боль, как старая, но верная подруга, подкрадывается со спины и обнимает его, мешая сосредоточиться на разговоре, которого Аомине ждал так долго. - Тридцать семь раз было, когда я звонил. – Дайки через силу усмехается. – С тех пор прошло три дня. Тридцать восемь. - Я в них всегда одинаковый? – спрашивает Кисэ, не скрывая осторожного любопытства в голосе. - Нет. – Дайки отрицательно качает головой. – Что-то всегда меняется. Чаще всего фразы, иногда жесты… я не всегда помню детали, иногда сны действительно короткие, буквально вспышка, стоит только закрыть глаза и отключиться. В его словах нет ни грамма лжи или преувеличения: нет необходимости приукрашивать, Кисэ действительно снится ему почти каждую ночь после того, как они расстались, приходит в сон из белой дымки и растворяется в ней же, едва Дайки пытается дотянуться до него. Это настолько глупо и сентиментально, что будь на его месте кто другой, он бы от души посмеялся над несчастным. Но Рёта, разумеется, не смеется – только смотрит сочувственно: - А что изменилось в последний раз? Сочувствие – совсем не то, чего хочет Аомине. Совершенно не то. - В тридцать седьмом у тебя был пирсинг в пупке. - Врёшь ведь, - Кисэ фыркает и совсем легонько пинает его лодыжку под столом. - Вру, - легко соглашается Аомине. – Хотя я всегда говорил, что будет круто, если ты его действительно сделаешь. - Я и ухо-то второе так и не проколол, потому что больно было, а ты говоришь… - В тридцать восьмом ты плакал. В неожиданно возникшей тишине, неуютной и плотной, как разреженный воздух, минутная стрелка старомодных деревянных часов над дверным проемом щёлкает особенно отчетливо. Кисэ выпрямляется на стуле, теряя небрежную расслабленность и хмурясь. - Я не плакал, - с нажимом произносит он, будто слова Аомине задели его за живое. – Мне давно не четырнадцать и даже не семнадцать. Я сам принял решение, и хочу напомнить, что ты его одобрил. - Я не «одобрял» его, - цедит Аомине сквозь зубы. - Я просто не возражал, потому что ты бы и слушать не стал. Кисэ молчит, скользит пальцами по ободку бокала, пытаясь вызволить из хрусталя мелодию, но его пальцы мелко подрагивают, и ничего не получается. Аомине чувствует неконтролируемое желание опровергнуть свои же слова и запустить проклятую стекляшку в стену. - Чёрт, Кисэ, я так больше не могу, я же свихнусь скоро. – Дайки поднимает на него по-настоящему усталый взгляд. – Возвращайся ко мне. - Так, думаю, вина на сегодня хватит! – Рёта издаёт нервный смешок, и эта попытка увильнуть от разговора вызывает в Аомине глухую тоску. Он резко встает, обходит стол по кругу и встает прямо перед Кисэ. - Посмотри на меня, - просит он, почти отчаянно, и хочет взять руки Кисэ в свои, но не решается искушать судьбу. - Как-то неправильно у нас всё, а? Не как у людей. – Рёта упрямо отводит взгляд и кусает губу. - Сначала мы с тобой нормальные друзья, но случайно спим по пьяни, потом переходим в стадию случайных встреч, потом живём вместе два года. Расстаёмся, когда ссоры становятся невыносимыми. А теперь ты просишь меня… - Я сделаю всё по-другому, хочешь? – нетерпеливо перебивает Аомине. - Как «у людей», как у кого угодно, если только ты вернёшься. - Аомине-чи, ты ведь понимаешь, что ничего не изменится? Моя работа никуда не денется. Я по-прежнему буду уезжать, даже если ты будешь против. Мы по-прежнему будем ссориться из-за сотен пустяков. - Изменится, - обещает Дайки, наконец не выдерживая и сжимая ладонь Рёты своей. – Мы же с тобой через столькое прошли, мы сами всё изменим, вот увидишь… Кисэ отдергивает руку, как ужаленный, и стремительно бледнеет: - Боже мой, да ты ж горишь весь! – он вскакивает, чуть не опрокидывая стул на пол, и прижимает ладонь ко лбу Аомине. – У тебя жар, а я, дурак, тебя ещё и вином отпаиваю… По крайней мере, это объясняет пульсацию в висках, но Аомине не может не злиться на самого себя, потому что момент безвозвратно утерян. - Кисэ… - Никаких «Кисэ»! – Рёта пытается казаться строгим, но в его словах больше тревоги, чем чего-то еще. – Сейчас ты выпьешь жаропонижающее и обязательно – слышишь меня? – обязательно постараешься выспаться. Он подходит к кухонной стойке и начинает судорожно рыться в ящике в поисках аптечки, найдя которую, достает на свет пакетик с каким-то порошком. - А что толку-то? – Аомине окидывает лекарство унылым взглядом. – Я в спальню даже возвращаться не хочу, я просто не могу спать там нормально, потому что рядом нет тебя. - Значит, я постелю тебе на диване, - не терпящим возражений тоном отрезает Кисэ, хотя Аомине успевает увидеть, как у него краснеют щеки. Спорить с ним бесполезно, и, оставшись на кухне один, Дайки покорно ждет, когда вода в кружке остынет до необходимых шестидесяти градусов, настоятельно рекомендуемых на упаковке жаропонижающего. В гостиной Кисэ спешно стелет простыни и взбивает подушки, бормоча что-то под нос об идиотах, которые не умеют одеваться по погоде. Лежа через несколько минут под двумя одеялами, Аомине слушает шум воды из крана на кухне, где Кисэ, вероятно моет посуду, и думает, что, пожалуй, ему стоит болеть чаще, раз уж это такой действенный способ завоевать безраздельное внимание любимого человека. - А я ведь говорил тебе, что тебя может просквозить… - Кисэ осторожно опускается на краешек дивана и вздыхает почти болезненно, будто это он сейчас лежит с температурой, будто это он мучается от бессонницы уже два месяца. - Что ж ты делаешь с собой, Аомине-чи, ты ж без меня совсем загнёшься… - Загнусь, - уверенно говорит Аомине, глядя на него снизу вверх. – И помру, как твои рыбки. Поэтому у тебя просто нет иного выбора. Рёта качает головой, и не зная, как следует толковать этот жест, Аомине порывисто тянется к нему, смыкает пальцы на бледном запястье, отчаянно подыскивая слова, способные заставить Кисэ передумать. - Тебе сейчас нужно поспать. – Рёта бросает быстрый взгляд на часы. - Лекарство скоро должно подействовать, но тебе необходимо набраться сил, чтобы помочь организму бороться. А я должен идти, дома вещи до сих пор не разобраны, а на завтра… точнее, уже на сегодня у меня еще и интервью назначено. Аомине сжимает пальцы еще сильнее: отпустить Кисэ сейчас – это гораздо хуже, чем в прошлый раз. Глядя на побелевшие от напряжения костяшки, Рёта вновь тяжело вздыхает: - Предлагаю компромисс. Я побуду здесь, пока ты не уснешь. Идет? Прямо сейчас можно задать вопрос, который решит очень многое. И Аомине задает. - Кто закроет дверь? Кисэ внимательно смотрит на него, вглядывается, будто пытается заранее предугадать реакцию. И слабо улыбается краешком губ. - Я заберу свои ключи. Удовлетворенный ответом, Аомине отпускает его руку и откидывается на подушки, устраиваясь поудобнее и закрывая глаза. Этот раунд он, бесспорно, выиграл, а большего ему пока и не надо. В голове приятно тяжелеет; сон приходит откуда-то издалека, приближается осторожно, постепенно окутывая его плотным коконом, бережным и тёплым. Балансируя на тонкой грани между сном и явью, Аомине спохватывается и, чтобы не забыть вновь, бормочет: - Следующим летом мы с тобой должны съездить куда-нибудь… посмотреть белые ночи… Помнишь, на географии рассказывали… Тихий смех Кисэ похож на дуновение ветерка по разгоряченной коже. Он прохладный. Совсем как невесомый поцелуй в висок. - Помню. Погружаться в забвение удивительно просто: отныне не нужно бояться, не нужно гадать, придёт ли Кисэ в его сон случайным видением. Потому что сквозь сон из прихожей доносится едва слышное позвякивание – а Кисэ никогда не хранит ненужных вещей.