Драбблы по BTS

Чимин не чувствует вины, когда впервые целует его, прижимая всем телом к холодному бетону сеульской полуночной подземки, засовывая ледяные руки под спасительное тепло чужого свитера. Чонгук, кажется, пытается возразить, как-то отпихнуть, надавить на жалость и воззвать к разуму, но Пак держит крепко — зря что ли каждый день в качалке проводит? — и даже умудряется запихнуть ногу между зажатых коленей, нажимая бедром на пах младшего. Чонгук под таким напором сдается телом, но не волей. Чонов дух сопротивления Чимин усмиряет очень скорым любовным признанием, и домой в электричке они едут уже состоявшейся парой. Чимин не чувствует вину, когда твердо и вдумчиво врёт о том, что любит мелкого и готов взять ответственность на себя за их отношения. По-детски наивный Чонгук смущенно кивает и расслабляется в его объятиях, продолжая смотреть прерванный внезапной паузой фильм. Чимину немного скучно и так тошно, что даже трахаться не хочется, и даже собственная искусная игра в отношения с масками и ролями, кажущаяся порой столь увлекательной и авантюрной, раздражает приторностью и бытовушностью в данный момент. Но вины в душе как не было, так и нет. И чувств никаких нет. Чонгук уже просчитывает их будущую семейную жизнь, а у Чимина на лице покерфэйс и «делай, что хочешь, только ко мне не лезь!». Драйва в их едва зародившемся романе не было никакого, и Паку физически некомфортно находиться рядом с таким приземленным человеком, как Чонгук. Тому, казалось, хватает обычных житейских радостей, и ворвавшийся в его размеренную жизнь Чимин лишь слегка колыхнул привычные стереотипы мышления. Паку этого явно не достаточно. Карточный домик их связи до сих пор стоит только потому, что старший ещё не до конца продумал план, линию поведения, которой нужно придерживаться при разрыве. Чимин не чувствует вину, когда безразлично смотрит сквозь радостного макнэ, на ультразвуке пищащего что-то про последний сданный на отлично экзамен, и хочется прогнать тонсэна, как надоедливую муху — прихлопнуть тапком, и чтоб не отсвечивал больше. Длинноногий танцор, сидящий на подоконнике напротив них, интересует Пака гораздо сильнее собственно провозглашенного парня. Чимин, конечно же, знает, что это неправильно. Что раз выбрал пару, так нужно быть ей верным, что любовь должна быть до гроба и что раз порвал целку — нужно нести груз ответственности до конца. Но никто не упоминал, что ему будет настолько безразлична жизнь человека, который, по идее, уже давно должен был перейти из разряда «знакомые мимокрокодилы» в разряд «близких, аки вторая кожа». Он не чувствует вину, когда видит боль в потемневших от шока глазах. После его простой речи о расставании, Чонгук оседает на пол. Спустя две недели их недоотношений, которые Чонгук упорно зовет лучшими днями в собственной жизни, Пак решает порвать порочный круг и практически заученно сухо роняет фразу о прекращении обоюдных мучений. Чон уносится в туалет, глупо и некрасиво рыдая, но не вызывая никаких чувств у слишком уставшего Пака. Чимин ведет шеей, зевает и неожиданно ловит себя на мысли, что ему должно быть очень стыдно за своё поведение. Ему, Паку, по идее, по сценарию, по всем другим ощущениям, должно быть очень неловко и совестливо перед Чонгуком. Но Чимин бросает тонсэна не потому, что тот плохо трахается (за две недели он и не разобрался почти) или из-за другого парня (Хосок с подоконника — это ловкие переглядки двух стерв, которые вычислили друг друга в толпе и теперь ходят вокруг да около, решая, кто же нанесет первый удар), или из-за какой-то дурацкой философски важной причины — он его просто бросает. У Чимина нет никаких оснований считать себя поганцем, ну разве что отнял у кого-то другого первый раз Чонгука, да и то, в современном мире это не такая вещь, из-за которой можно впасть в депрессию и жутко переживать, поэтому Пак отгоняет эту мысль, взывая к разуму Чона. У Чимина нет никаких оснований ощущать боль и вину — он и не ощущает. Это ведь игра. Заранее написанный кем-то сценарий и мастерски воплощенный здесь и сейчас двумя совершенно разными людьми. Почему же оппоненту так больно? Чонгук выглядит бледной тенью самого себя. Не то чтобы Чимину было интересно, но у него просто есть глаза, а университетская столовка жутко маленькая. Слишком вошёл в роль? Слишком нравится плакать? Чимин уже занят подобным актерством с другим парнишкой с квадратной улыбкой и космосом в голове, так почему же предыдущий до сих пор так убивается? Чимин вообще не понимает всех этих душевных метаний, страданий и какофонии чувств. У него есть разум, и, в отличие от остальных, он умеет им пользоваться. Хочется себе что-то запретить — запрети, нечего сопли разводить. А раз не получается, значит, волей ты не обладаешь, чмо бесхребетное, иди тренируйся дальше! В его душе ничего не колышется, даже когда он видит Чонгука с другим таким же мутным и прожжённым парнем, как и он сам, с сахарно-приторной улыбкой и взглядом глубоководной акулы. Пак лишь удивляется, как мелкий умудрился найти подобного ему персонажа. Хотя, говорят, что история циклична и повторяется дважды: сначала как трагедия, а потом как фарс. Устраиваясь на подоконнике вместе с новым другом Чон Хосоком, Чимин вальяжно разводит ноги и с любопытством ученого взирает на новоявленный тандем. Раз с ним у Чонгука драма уже произошла, то, пожалуй, стоит приготовиться к комедии, наслаждаясь местом в первом ряду. Ведь весь мир — театр. А люди в нём — актёры.