Пожелай мне удачи

      «Удачи», — отзывалось тяжёлыми ударами в сознании, настолько сильными, что Данте судорожно хватался за пропитавшуюся кровью майку и закрывал глаза.       Закрывал глаза и видел тёмное помещение, куда свет тонкими линиями просачивался из щелей в потолке, а в воздухе белыми пятнами летала пыль, оседая на одежде и коже. В жаркие летние дни тут всегда было прохладно и очень тихо. Данте закрывал глаза и слышал эту звенящую тишину. Данте очень плохо спал.       Кроме кошмаров он ничего не видел и благодарил те редкие ночи, когда сознание проваливалось в полную темноту, когда он не просыпался посередине ночи, не раздирал глотку криком, не впивался в седые волосы до боли и не пытался достучаться до себя — всё нормально, всё в прошлом. Почти каждую ночь Данте просыпался в холодном поту и хватался за бутылку, а если та оказывалась пустой — запускал в стену. С утра он обязательно наступал на мутные светло-коричневые осколки, но не замечал. Больше никто не отчитывал его за кровь на ковре.       Чёртова комната.       «Удачи».       Полуденное солнце нещадно палило, заставляя воздух плавиться. Вдыхать его становилось тяжелее с каждым шагом по раскалённому растрескавшемуся асфальту. Данте чувствовал жар дороги даже через толстую подошву ботинок. В молчании пустых улиц неизвестного города горячий воздух трепал плащ: чёрная кожа изредка хлопала, нарушая тишину. Данте привык к мёртвому безмолвию. Он и не помнил, как звучит его голос.       Где-то в тринадцати ярдах на север раздавался редкий шум. Они шли за ним по пятам очень долго.       Так было не всегда: Данте не всегда жил войной, не всегда дышал ею. Сумасшедшее побоище, организованное демонами, никому, кроме самих тварей, было не нужно. Люди быстро наигрались в войнушку и, решив дальше раздвигать перед обстоятельствами ноги и сидеть на героиновой игле собственной ничтожности, пустили всё на самотёк. Данте первое время пытался этому воспрепятствовать, пытался говорить с людьми, но серые тени, те беглые растаявшие сознания, не слышали его.       Террорист. Насильник. Наркоман. Сумасшедший.       И всё возвращалось на круги своя.       И тогда он оставил это всё — повернулся спиной и ушёл, как уходил сотни раз… вот только на душе было отчего-то паршиво до крика.       Он знал, что человек живёт только за себя. Как ты не трясись рядом, от тебя всё равно отвернутся. Люди постоянно в чём-то нуждались: в пище, в сексе, в выпивке, в защите — но не давали взамен ничего. Данте достало кормить этот мир с ложки.       Раньше, чтобы достигнуть цели, Данте никогда не шёл по головам, не позволял убить непричастного или невиновного. Теперь же нога в тяжёлом ботинке спокойно опускалась и надавливала, ломая рёбра, а верный Мятежник привычно рубил горячую плоть, расплёскивая по земле линии крови, будь то демон, человек или ангел. Эти крылатые мрази наконец вспомнили о своих прямых обязанностях и соизволили снизойти на грешную землю, изничтожая всё на своём пути. В том числе дитя запретного союза. Сына поддавшегося искушению ангела. Сына Евы.       И Данте отбивался скорее инстинктивно, а не потому что хотелось жить. Его не кому было останавливать. Данте знал, что однажды станет тем, против кого сражается. И был он близок к этому как никогда. Данте убивал, потому что ему нравилось это делать, нравилось запускать руки в чужой распоротый живот, нравилось выдавливать противникам глаза, чувствуя, как по пальцам стекает склера, нравился пропахший насквозь желчью, потом и кровью воздух, нравилось чувствовать, как чужие измученные души подпитывают его тело.       Никто не останавливал: не скользил мягкими ладонями по щеке, не звал его по имени.       Чёртова комната. Чёртовы сны. Чёртовы твари, шедшие за ним по пятам.       Наверное, из-за того, что Данте так плохо спал, его всё ещё не загрызли во сне. Он всегда знал, что не доживёт даже до тридцати, хотя ему была заготовлена целая вечность. Да и не стремился никогда Данте к этому — к смерти привыкаешь, если видишь её постоянно. Ребёнок войны, ребёнок противоречий, ребёнок в одиночестве.       Данте шёл по растрескавшейся дороге на восток и закрывал глаза…       Данте закрывал глаза и видел, как по белым мягким крыльям, к которым он так любил прикасаться, струясь между перьев, капая на пол, бежала кровь. И он неистово кричал, держа на руках тело Евы, и слёзы жгли глаза, и было настолько больно, словно и не матери раскрыли рёбра, вытащив сердце, словно участь эта постигла его.       Данте закрывал глаза и видел, как отец отпускал его руку, уходя в пустоту, а за спиной лязгали двуручные мечи демонов. Он смело поворачивался лицом к тварям, видя их губы расплывшиеся в кровожадной улыбке, чувствовал, как тело раздирали на кровавые ошмётки. Ему было семь лет. И Данте казалось, что он разучился плакать.       Данте ошибался.       Мир висел в петле над огромной пропастью — верёвка впилась в мягкое прогнившее горло, оставив человечество болтаться на перепутье. Оно давно свернуло шею и без чужой помощи. Данте слышал хрип, который издавал смердящий тухлятиной мир — он никогда не заткнётся.       Данте закрывал глаза и видел, как трое мужчин волокли Кэт за волосы по полу, как подняли её и приставили к горлу затупленное лезвие ножа. Она не вырывалась, не кричала, лишь тихо скулила и молча плакала, впившись пальцами в держащую её руку.       Впервые Данте вовремя не успел нажать на спусковой крючок, и Кэт рухнула на пол, будто подкошенная, а трое ублюдков поспешили скрыться.       Данте ошибался — он не разучился плакать.       Прижимая к себе за плечи Кэт, он выл, зарывшись носом в её волосы, и скалился, прокусывая губы насквозь. Вязкая кровь из её разрезанного горла заливала майку, джинсы и грязный пол. В воздухе парили светлые пятна пыли, а через дыры в крыше пробивались прямые лучи солнца.       Данте орал, закинув голову назад, просил Бога, в которого не верил, чтобы произошедшее оказалось лишь одним из кошмаров. А потом всё пропало во тьме.       Очнулся Данте через четверо суток, лёжа на спине в луже крови, — три головы валялись рядом. Он разделал их, как свиней, скормив часть мяса гневам.       Данте не забыл полный надежды взгляд зелёных глаз. Не простил. Данте возненавидел людей.       Он шёл на восток, наверное, целую вечность, останавливаясь лишь на беспокойный сон. Позади остались сотни километров, но воспоминания не желали покидать голову, прочно заняв мысли. Данте и рад был бы от них избавиться, но не мог: прошлое выжгло в нём всё человеческое, оставив лишь пустоту и себя. Удача давно покинула его, судьба отвернулась, стыдливо отводя глаза на падшее человечество, — на плечи свалился непосильный груз. Его ангел-хранитель сделал ставку и проиграл.       Данте казалось, что он забывает имена, что памяти, угнетённой прошлым и кошмарами, не хватает места. Он цеплялся за былое, пытаясь избавиться. И сходил раз за разом с ума. У него вновь осталось только имя, как тогда — в семь лет.       Каждый вечер Данте ложился спать, умирая.       Каждое утро просыпался, возрождаясь.       С каждым днём тихая поступь за спиной становилась ближе, а запах всё острее.       Старый растрескавшийся асфальт повернул круто влево, и Данте сошёл с него на землю, устланную ковром пожухшей от недостатка воды под вечным солнцем травы, и направился дальше — к прозрачно-синей линии горизонта, оставляя на почве следы от рифлёной подошвы ботинок.       Твари совсем близко. Они так давно следовали за ним.       Данте никогда не был избирателен в дорогах, полагаясь на волю судьбы, которая неустанно вела его через года. Он никогда не хватал с неба звёзд, не пытался прыгнуть выше головы — жил, как умел, и делал всё, как умел. Но это не помешало солнцу опалить глаза и пальцы в попытках остановить. И тогда, наплевав на всё, Данте сорвал светила со своего неба, и оно обрушилось на него чужими молитвами.       Они следовали за ним так давно.       Их больше двух сотен.       Данте некого было взять за руку, а за спиной лязгали двуручные мечи демонов. Он смело повернулся лицом к тварям, видя их губы, расплывшиеся в кровожадной улыбке, — больше двух сотен.       Сердце забилось быстрее, отдаваясь глухими ударами в груди; он поднял лицо к небу и, раскинув руки в стороны, закричал. Потёртый плащ взметнулся, и ударная волна, высвободившись, подбросила Данте и часть демонов в воздух. Он чувствовал, как под бледной кожей проступает паутина набухающих вен, а перед глазами образуется красная дымка — Данте, зарычав, высвободил Мятежник из плена тела и вонзил в грудь ближайшего демона, который тут же рухнул на землю, забившись в судорогах.       Под ногами, на земле, твари скалились, стуча оружием о щиты, и Данте спустился к ним, размяв шею и расправив плечи.       Исход битвы был предначертан.       Демоны набросились на него, размахивая оружием и зацепляя своих же.       Данте всегда видел в смерти на поле боя некую красоту, граничащую с безумием, поэтому, когда плоское с загнутым лезвием оружие распороло живот, вытянув за собой кишки, он даже не закричал. Демонический триггер угас, оставив после себя пустоту и жжение.       Следующее лезвие пробило грудную кость, пройдя наискось в опасной близости сердца. Ноги подвели, и Данте рухнул на колени, опустив голову и закрыв лицо седыми волосами, — смех оставшейся сотни разразился отовсюду. Его повалили набок, и Данте сжал дрожащими пальцами пожухшую траву — опалённая солнцем земля впитывала его горячую кровь.       Данте закрыл глаза…       «Пожелай мне удачи».