Ледяной

Джеку было пятнадцать, сколько он себя помнил. В тот день, когда вековой лёд на озере наконец треснул, выпуская пленника. В тот, когда Пасхальный Кролик в первый раз надавал по роже – чтобы нос высоко не задирал, не мешал раскладывать яйца в канун Пасхи. И потом, когда небывалая снежная буря укрыла город плотным и пушистым белым коконом, разбивая и заметая разноцветные, почти незаметные в зимнем ледяном бесчинстве, плоды трудов Хранителя. Никогда – шестнадцать лет, или хотя бы пятнадцать и один день. Только вечный ледяной покой, только прожитое – не старящее, не делающее взрослей. Это не было грустно – это было так, как должно. Только вот в пятнадцать все любят ворошить прошлое, разве нет? Разве есть идеальные люди в пятнадцать лет? *** Кромешник рассказывает что-то о том, как холоду и тьме будет хорошо вместе, а Джек украдкой смотрит на его руки и напряжённо думает – интересно, какой они температуры? Вроде должны быть холодными, но вдруг..? У Бугимена всё не как должно, даже старым он не выглядит – хотя наверняка древнее динозавров. Его лицо будто выточено из мрамора, холодное, сероватое. Не живое. Почти такое же, как у самого Фроста. Может, это влияние долгого одиночества? Может, у всех духов, в которых не верят, такие лица? Северянин ничего такого не говорил, Кромешник тоже – так можно ли им доверять? Снег под ногами призывно хрустит – кажется, зовёт поиграть. Может быть, предостерегает. У Кромешника есть кое-что такое, чем он может завлечь. Но если может, если вправду хватит у него сил на переворот, почему же просит помощи у мальчика, такого же невидимого? Такого же жалкого. От мыслей Фросту всегда было холодно. Только от них. У Хранителей всегда были детские улыбки, звонкий смех, радости простых и не очень дней. Снова веселье, изо дня в день. Как только не надоедало? А что у Джека? Полные карманы выбитых им же и нагло сворованных из-под самого носа у Зубной Феи зубов да литр чужой крови про запас. Осколки смеха сквозь слёзы – больше не веселят, а царапают душу, давно уже замёрзшую в причудливую ледяную зюзю. Подслушанный звон капели, от которого всегда хотелось спрятаться в самых холодных и глубоких подвалах. Ничего своего, ничего любимого. Громкий писк отрывает Фроста от мыслей. Бугимен плотоядно ухмыляется, в его руке бьётся едва живая Последняя Зубная Кроха. Её крылья поломаны и погнуты, её жизнь целиком и полностью в пальцах Питча. Как и жизнь Джека. Посоха почти не жалко – глупая и ненужная старая палка ничем не поможет, когда все, кого мог назвать друзьями, внезапно отвернулись. Сила с ней не уходит, по крайней мере, не вся. Пальцы двух врагов соприкасаются, и Фрост почти с удивлением чувствует – холодные. Твёрдые и грубые мраморные пальцы. Они обхватывают запястье Джека, впиваясь аккуратно подстриженными ногтями в белую и почти нежную кожу. Дух мороза и испугаться не успевает – его губы почти сразу же накрывают другие – ледяные, шершавые. Не дают сделать вдох. Целуется Кромешник грубо и страстно, а ещё как-то коварно. Так же, как делает всё остальное. Фрост не смеет оторваться. Будто какой-то приказ есть в холодном бесцветном взгляде Бугимена – только посмей двинуться. Становится страшно, едва ли не впервые – по-настоящему. Уголки глаз начинает жечь, но Джек приказывает уже сам себе – не смей, и жмурится, загоняя свой холодный ужас обратно в глубину. Кромешник обхватывает рукой Фроста, хватает его за отросшие белёсые волосы, дёргает, отрывая от себя. Парень судорожно вдыхает, желая вобрать как можно больше воздуха в лёгкие, которые безудержно жжёт. Резкий толчок – и Зубная Кроха, а следом за ней и Джек летят в заснеженную каменную расщелину. Сверху слышится треск, и падают обломки посоха. На удивление тёплые после кожи Питча. - Приятной ночи, - слышится с вышины, а после – удаляющиеся хрустящие шаги. Зубная Кроха едва дышит и не шевелится, а Джек приваливается к камню и застывает. Сломанный, как лёд на речке. Невольно протирает ладонью губы – на коже остаются алые полосы. Кромешник грубо целуется. Кромешник умеет ломать. Джек знает теперь, каковы на вкус его губы – как глоток ледяной воды из-под крана ночью, когда на лбу проступает испарина, руки дрожат, а в мыслях медленно, но верно составляется, будто само собой, завещание. Вкус сбывшихся кошмаров. Фрост всегда был слишком большого о себе мнения, но в этот раз он не может не признать - Кромешник не просто холодный, он ледяной. И не Джеку с ним в холодности тягаться.