Точка невозврата

Питер впервые заходит на чердак только через неделю. Хотя... он вообще приходить не хотел. Не хотел и все тут. Не его это: Стоять у кровати больного, смотреть на него грустными глазами и нести какую-то чепуху про то, что без него мир стал серым и одиноким. Это не так. Мир не изменился. Мир остался прежним. Просто стало меньше содержимого. Меньше на одного странного, чокнутого парня. И все. Розы не исчезли, реки не потекли на север. Все по-прежнему, может быть даже лучше. Питер плюхается в кресло, бесцеремонно кладет ноги с грязными и липкими ботинками на чистую койку. Грязь сразу пачкает белое покрывало. Это похоже на что-то исковерканное в идеальном мире. Как если бы ядовитую жабу пустили в маленький аквариум с золотыми рыбками. Вот как чувствует себя Руманчек в этом богатом доме, рядом с богатым парнем, который, даже находясь в коме, выглядит лучше его. Питер закуривает сигарету, дым зависает над спящим парнем и исчезает под потолком. Стоит наверное уйти, но Питер сидит. Как упрямый баран сидит и чего-то ждет. Он думает о том, сколько проблем накопилось за этот месяц, и как он устал от всего этого, даже вот от этого сраного спящего ублюдка, которого нет, когда он нужен. Питер жалеет себя, совершенно забыв о больном, потому что жизнь - тяжелая штука. Жизнь, вообще - говно... Он встает тушит сигарету и кидает ее в мусорное ведро под столом. Бумаги загораются. Парень подавляет в себе желание просто уйти. Ногой придавливает листы. Мокрая грязь падает на исписанные страницы и тушит не реализовавшийся пожар. Питер смотрит на кровать. Парень тихо дышит. Аппарат рядом пипикает. В какой-то момент, хочется что-то сказать, что-то сокровенное, что возможно бы он никогда не сказал, будь тот в состоянии, но он дергает головой и быстро уходит. В комнате еще какое-то время слышны его шаги. Роман перепрыгивает через две ступеньки. Бежит наверх. Картина не полностью укладывается в голове. Что-то не сходится. Но он думал, что все будет хуже. На кушетке около окна, где день назад лежал он, лежит Питер. Годфри становится плохо. Он подбегает к кушетке. Зря он так нервничал. Все вроде в порядке. Парень дышит спокойно, глубоко. Царапин, порезов нет. Значит зря волновался. Роман судорожно вздыхает и проводит рукой по волосам. Зря переживал. Зря переволновался. Он хочет что-то сказать, извиниться, начать умолять, чтобы его простили, но молчит. Во-первых: это не нужно. Во-вторых: нелепо разговаривать со спящим человеком. Он доходит до кресла и падает. Видимо устал. В голове кружится только то, что это все его вина. Что если бы он защитил его, этого не произошло! Он внимательно смотрит на Руманчека, и, буквально физически, чувствует, как от его мира, его маленького хрупкого мирка, держащегося черт знает на чем, чем-то, что должно было сто лет как сломаться, отрывают кусок. Кусок, а за ним чистый лист бумаги. Просто белое пространство. Бесконечность. Пустота. Нельзя. Нельзя, чтобы он уходил. Потому что он, черт возьми, ему нужен. Годфри раскуривает две сигареты, достает одну изо рта. Чертыхается и тушит ее. Тупая привычка раскуривать вторую сигарету для Питера. Роман смотрит на спящего парня, и ему кажется, что он чище всех этих накрахмаленных простыней, идеально белой подушки, на которой лежат его черные волосы. Роман подходит к окну и открывает его. Почему-то не хочется дымить. Кто ж знает, как это может отразиться на слабом человеке. Парень несколько часов стоит у окна. Он ждет. Ждет, когда спящий человек проснется, и затем проснется тот самый хрупкий мирок Романа Годфри. Он подходит к кровати. Хочется потрясти, покричать. Хочется уйти. Но он не уходит. Он будет с ним. Как какая-нибудь тупая любовница. Будет и все тут, потому что ему не безразличен человек, лежащий на этой кушетке. - Вставай. Знаешь же, сука треклятая, как ты мне нужен! Вставай!