that's all i have

Лип недоверчиво смотрел на термометр, ртуть в котором еще ночью съехала до смешного вниз, и прикидывал, что бы надеть, если не хочется замерзнуть по дороге к Джексонам. С нижней кровати раздалось сонное мычание. Иногда Филлипу казалось, что Йен может читать его мысли, которые в основном состоят из критики этого мира обильной бранью или математических формул. Ну, если так, то Лип даже не против. Может, младший братец математику таким образом выучит. Или новых ругательств наберется. Будет, чем посылать Милковичей. Чтобы оригинальнее. - Чего ты там бормочешь? - Лип снисходительно улыбается, как всегда было, если улыбку крал Йен. Что происходило все чаще и чаще. Они любили друг друга по-братски, но если все только по этому гребаному братски, то почему Карен не сводит с ума, как раньше, а Микки с каждым днем значит все меньше? - Холодно там, говорю, - рыжая макушка Йена показывается из-под одеяла, и на этом все заканчивается, что Липа злит. Какого-то черта. Он хочет увидеть его лицо, всегда хитрожопое и всегда веснушчатое. И если второе дано природой, то первое, вероятно, от брата. Филипп знает, что средний Галлагер всегда хотел быть на него похожим, а младший – на среднего, что в итоге делает всех братьев похожим на Липа, ведь прототип – именно он. Иногда ему даже нравится, что весь мир в конечном счете сходится на нем одном. Он даже не догадывается, что мир Йена заканчивается на нем тоже. Не догадывается, пока Йен не показывается из-под одеяла: - Не ходи никуда. Залезай, - отбрасывает край одеяла, приглашая к себе. Вдвоем всегда теплее было. Уж Галлагеры-то знают, как согреться в экстренных случаях без отопления. - Ты оставил меня без секса, - Лип прижимает брата к своей груди, у того спина еще никакущая, с выпирающим позвоночником, - или без минета. - Она бы сделала тебе минет, а потом бы дала себя трахнуть. Может, не один раз. - Тогда ты понимаешь, как жестко напортачил? Тепло. И уже плевать, что там показывает термометр. - Я тоже, - Йену тяжело дышать. Да, может, это запретные чувства. Может, все может быть. Но для Галлагеров нет запретов, и они всегда так жили. Йен чувствует, что может развернуться и поцеловать брата прямо сейчас, но ждет. Все же, будет лучше, если это сделает именно Лип. Чтобы без сожалений с обоих сторон. Йен еще не знает, ничего не знает, для него Филлип – как высшая математика, и тут лучше, чтобы она сделала первый шаг. Потому что прекрасно знаешь, что сам этого не сделаешь, - могу дать тебе все это. Лип смотрит в братский затылок, не моргая. И молчание это затягивается до неприятной дрожи где-то под коленками. Все кажется таким неправильным, каким бы правильным еще несколько минут назад ни казалось, пока Лип не вжимается лбом в его плечо, а бедро до больного не сжимает пальцами. Останется синяк. Но для Йена это «ничего». - Ты как демон-искуситель, - усмехается старший, сжимая уже оба бедра, и не так болезненно. Вздох застревает в йеновой глотке, - я ведь точно знаю, что это неправильно, но все равно допускаю мысль, что люблю тебя. Ты позволяешь мне ее допускать. - Потому что эта мысль – все, что у меня есть. Он разворачивается, чтобы уткнуться в губы брата своими. И целоваться с ним оказалось в разы приятнее, чем с кем-либо.