Ангелы бездны

Однажды душным летним вечером 12.. года мы сидели в стогу сена за деревней, мирно попивая украденное Филиппом вино доброй тетушки Агаты. Нас было трое, резвых щенков пусть не самой лучшей породы, но молодых, отчаянных, задиристых и голосистых: Филипп Круазон, сын гравюра и книжника Жана Круазона, Гийом Вернье, сын нашего воеводы из Наварры, и я, Вольдемар Горуа – сын обедневшего сеньора из Прованса, владельца лучших в этом крае виноградников. А высоко-высоко на холме, за рекой и небольшим лесом высился старинный замок с четырьмя башнями, выложенными из серого камня крепостными стенами, рвом и черными глазницами бойниц. Этот замок, пере-живший не одну осаду и видавший на своем веку не один штурм, теперь принадлежал рыцарям ордена тамплиеров и назывался Монсегюр. - Говорят, что в саду замка вишни величиной с грецкий орех и сладкие, словно мед, - мечтательно зажмурившись, говорит Гийом. - Не мудрено, - со значительным видом прикладываясь к бутылке, отвечает Филипп. – В этом замке все сплошное колдовство. Ведь все тамплиеры – маги и безбожники. - Почему? – с легким удивлением спрашиваю я. Я приехал сюда всего три дня назад – погостить к отцу на виноградник, а вообще я живу и учусь в Монсе, в университете. Потому я не знаю ничего ни о замке, ни о тамплиерах, ни о вишнях. Оба приятеля, смеясь, переглядываются. - Да потому, что каков поп, таков и приход – знаешь поговорку? А всем известно, что глава ордена тамплиеров, великий магистр – маг, чародей, еретик и инкуб. - А что такое инкуб? – тут же спрашиваю я, и оба молодых человека вновь заливаются смехом, удивляясь моей наивности. - Да, видно в университете вы этого не проходили, - разбрызгивая вино и небрежно вытирая рукавом мокрый подбородок, говорит Гийом. - Знаешь, Вольдемар, - с издевкой подхватывает Филипп, - маленьким мальчикам знать подобные вещи не полагается. Вырастешь – сам узнаешь. - Да как ты смеешь! – выбив из рук приятеля полупустую бутылку, я готов полезть на него с кулаками, но нас вовремя разнимает сын воеводы. - А вы знаете, - примирительно говорит он, расталкивая нас в разные концы стога, - я ведь его видел совсем недавно. - Кого? – в один голос подхватили мы с Филиппом. - Ну, этого… магистра. Как-то вечером он возвращался в замок через нашу деревню. С ним было человек 12-ть рыцарей. Все, как один, в белых плащах, на груди – алые кресты. И лошади у них бешеные – неслись так, что мебель в домах ходуном ходила. - Ну – и? – Филипп с нетерпением и любопытством заглянул в глаза приятелю. - Что – ну и?.. - Вот недотепа! Я спрашиваю, как он выглядел? - Не знаю. Он скакал впереди, и я видел его только со спины. Одно могу сказать точно: ни рогов, ни копыт у него нет. Только длинные черные волосы и длинный белый плащ. - Какая жалость, что ты его не разглядел! – вытаскивая из сена новую бутылку вина, задорно подмигнул сын гравюра. – Я слыхал, как наши девчонки перешептывались, будто он удивительно красив. - Да-да. Я тоже что-то такое слышал. Говорят, что глаза у него, как звезды, а лицо – словно горный хрусталь. А еще говорят, что тот, кто на него хотя бы раз взглянет, потом уже не в силах его забыть. Приятели по очереди отхлебывают из бутылки, вспоминая все новые и новые подробности. - А еще говорят, будто он своим поцелуем отнимает жизнь. - Как это? Гийом делает «страшные» глаза. - А вот как. Целует тебя в губы крепко- крепко. До слез, до боли, до потемнения в глазах. А затем приходит к тебе ночью – во сне или наяву – и пьет твою кровь, как вампир. - Ага, – подтверждает Филипп; не смотря на опьянение, голос его звучит серьезно и даже как-то жутковато. – Говорят, что поцелуй вампира горек, как мед, и горяч, словно лед. Но за это удовольствие любой человек готов отдать жизнь – ничего приятнее и слаще этого просто нет на свете! - Ну да! Скажи еще лучше, что и ты готов отдать жизнь! – смеясь, я подталкиваю его в бок локтем. – Что-то верится с трудом! Однако приятель мой неожиданно смущается и опускает глаза. - Да это я так, просто… Говорю, что слышал. А вот тетка Агата рассказывала, что ее сестрица видела его однажды. Она при монастыре жила, наши монашки белье вышивали и поручили ей отнести готовую работу в Монсегюр. Там она его и увидела. - И что?! - Через месяц умерла, бедняжка, от тоски – растаяла, как свечка. А перед смертью все повторяла сестре, что ни о чем не жалеет – только о том, что не довелось увидеть его еще раз. И что такой красоты просто не существует в этом мире: что и бог, и сатана по сравнению с ним – просто мальчики из хора. Мы умолкаем и все трое, как по команде, поворачиваем головы к замку. За рекой садится солнце, одевая стены Монсегюра кровавым отблеском заката – древние стены кажутся розовыми и словно бы живыми – как румянец на щеках у девственницы. Неожиданно к сердцу подкатывает тоска, такая сильная, что хочется выть. Видно, вино тетушки Агаты сыграло с нами злую шутку. - А что, слабо попробовать вишни в саду у чародея? – неожиданно громко и весело, словно наперекор окутавшему нас грустному мареву заката, предлагает Филипп. Мы переглядываемся: молодое вино бродит в наших головах, и нам до умопомрачения хочется попробовать чего-нибудь этакого необычного – не похожего ни на скачки по пыльным проселочным дорогам, ни на мальчишеские бои на мечах и палках, ни на стыдливые объятия сельских девушек. Нам хочется попробовать вишен из заколдованного сада некоего чародея, вампира, монаха, рыцаря или святого – не все ли равно?.. А еще нам хочется… Но – т-с-с-с. Об этом мы, все трое, предпочитаем помалкивать. Щенячий юношеский задор охватил нас, и нам уже море по колено – вернее, река, которую нужно переплыть или перейти вброд, чтобы достигнуть розовых стен вечернего замка. - Ура! – громко, не сговариваясь, кричим мы с Гийомом, мигом подхватывая свои задницы с соломы.- Айда за вишнями! - Ну, а если вдруг столкнемся с магом? – хитро прищуривается Филипп. Я хватаю меч и, воинственно потрясая им, как Геркулес палицей, грозно заявляю: -А, если нам встретится ваш знаменитый маг, то, клянусь кровью Христовой, я вызову его на поединок и убью. Друзья мои, переглянувшись, вновь прыснули со смеху. - Да, напугал, Аника-воин. Ладно, раз решили – едем. Они зря смеются: мечом я, не смотря на некоторую неприязнь к оружию, владею очень даже сносно. Еще, когда мне только-только исполнилось 11-ть лет, у нас в доме служил в охране некий сеньор Оливье, старый рыцарь, один из крестоносцев, которые в свое время воевали с маврами за обладание Гробом Господним. У Оливье не было пальцев на левой руке, он потерял их в бою. Однако, мечом и копьем он владел, как бог, и во всем Провансе не было лучшего наездника. Лошади его любили, хоть и побаивались. Люди реагировали почти так же. Так вот этот самый Оливье с 11-ти лет учил меня верховой езде и обращению с оружием. И, хотя учеником я был, откровенно говоря, преотвратным, кое-каким приемам боя я все-таки научился. Так что при случае вполне мог за себя постоять. Не стоит далеко ходить за примером. В прошлом году, возвращаясь в конце августа в Монс, я столкнулся по дороге с разбойниками. Их было трое, и они, увидев меня, обрадовались было легкой наживе: еще бы – мальчишка один и на лошади с кошельком и оружием. Но не тут-то было! Одного я уложил на месте, второму отрубил ухо, а третий убежал сам. Вот так-то, господа папенькины сынки! Мы поймали разморенных вечерним сумраком лошадей на поляне и, не сразу попав в седло (Филипп, например, прыгая с ветки дуба, шлепнулся задом в кусты жасмина – ох, как чертыхался и проклинал он на чем свет стоит вторую бутылку вина!), понеслись, что было духу к реке. Легко миновав переправу и даже не замочив штанов, мы выбрались на другой берег. - Со стороны леса стена ниже, легче будет перелезть, - осторожно оглядываясь по сторонам, сказал Филипп. Бесшумно, почти приникнув к земле, чтобы не привлекать внимания часовых, мы обошли крепость и нашли место, где стена действительно казалась пониже. С лошади да друг другу на спину – вполне можно влезть. Мы уже было почти пошли на абордаж, когда вдруг… Откуда-то сверху полилась музыка. Мы застыли на месте, как громом пораженные. Мы забыли о том, кто мы, где мы, откуда и зачем сюда явились. Это не было похоже на музыку. С чем можно было сравнить эти пронзительно-щемящие, буквально вонзающиеся в душу звуки, так похожие на плач раненого ангела?.. Я в жизни своей не слыхал ничего подобного – было ощущение, что у меня живьем вырезают сердце. - Это он, это он, - испуганным шепотом забормотал Гийом (куда только подевалась вся его бравада!). – Я слыхал, что он играет на каком-то дьявольском инструменте, изобретенном маврами. Кажется, лютней называется. - Ты дурак, Гийом, - с раздражением говорю я. – Лютню действительно придумали мавры, но она никакой не дьявольский, а самый обычный инструмент – чем-то смахивает на женскую фигуру. Но это…это - не лютня. Я не знаю, что это. Это вообще не похоже на инструмент. Пленительно-чарующие звуки над головой оборвались так же внезапно, как и появились – как будто бы кто-то решительно и резко захлопнул дверь в сказку перед самым нашим носом. - Ну что, лезем? – нерешительно спросил Филипп. - Лезем, - сказал я. Не отступать было уже теперь делом принципа. Мы без труда миновали стену и очутились в саду. Да, правы были те, кто распускал слухи о чудесном вишневом саде – вишни здесь и вправду были необыкновенно вкусные, правда, не с грецкий орех, но крупнее обычных и необычайно сладкие. Набивая ими рты и карманы (а Филипп ухитрился даже засыпать их за пазуху), мы быстро передвигались по саду и спустились к реке. Был поздний вечер, и солнце почти до половины ушло под воду. - Посмотри, Вольдемар, - Филипп легонько тронул меня за руку, - вон там, у берега – инструмент, о котором ты говорил. Лежит у самой воды. Он и вправду похож на… Он не договорил – потому что в одно мгновение лишился дара речи, застонал и затих. - Господи, - задушено прошептал Гийом и поднял руку для того, чтобы перекреститься. Я сделал глубокий вдох, а выдохнуть… Выдохнуть уже не сумел. Из реки прямо на нас выходил ангел. Я никогда раньше не видел ангелов, но точно знал, что это он. Юный мужчина, чуть постарше нас, лет 25-ти, не больше. Черные брюки из мягкой оленьей кожи были небрежно закатаны до колен, а белая шелковая рубашка, расстегнутая до пояса, трепетала на легком ветерке, словно лепесток белой розы. Длинные черные волосы мокрыми волнами струились на плечи, грудь и спину: они были похожи одновременно на усыпанное бриллиантовыми огнями черное ночное небо и на черные воды бездонного океана, омывающего белоснежные берега страны вечных льдов. Ну а глаза, глаза его и вправду напоминали звезды: изумительной формы, чуть вытянутые к вискам и чуть-чуть удлиненные по форме миндалин, они лучились, сверкали, сияли каким-то нездешним, не нашим земным светом – так посылают на землю свое таинственное сияние далекие светила далеких миров. Они словно разговаривали, смеялись и плакали, были удивительно красноречивы и столь же удивительно жестоко и жестко замкнуты. В них колыхались одновременно и юная нега с еще не познанными и не контролируемыми до конца порывами обжигающей страсти, и холодная, рвущая душу отстраненность тысячелетнего Сфинкса, познавшего тайну мира и эту же тайну равнодушно отвергнувшего. В них были ласка и пренебрежение, откровенность и цинизм, тяга к самопожертвованию и горечь самоуничтожения. Эти глаза завораживали, очаровывали, пленяли и пугали. И в ту самую секунду, глядя в их сияющую бездну, я вдруг отчетливо понял, что погиб. Или, может быть – воскрес для новой жизни?.. Он не видел нас: откидывая рукой падающие ему на лицо мокрые волосы, он смотрел куда-то на реку. На берегу рядом с лютней лежали его белый плащ и меч. - Ну-ну, Флер, моя девочка, где ты? – позвал он и тихонько посвистел. – Иди скорее ко мне, а то я буду думать, что ты утонула. Его голос по красоте и пленительности не уступал глазам, и, казалось, еще более подчеркивал необычность его внешности: глубокий и звучный, словно раскачивающийся на ветру древний колокол, с вибрирующими нотками-огоньками – от мелодичной певучести легкого полушепота до звенящего жесткой медью приговора-приказа, от грудных и тягучих струн волшебной скрипки до низкой и вкрадчивой хрипотцы палача-инквизитора. До наших ушей долетел громкий радостный лай, затем ласковое поскуливание, и через минуту огромная черная собака величиной с бычка-трехлетку, вынырнула из реки и, отряхивая на ходу длинную шерсть, радостно кинулась на грудь хозяину. От прыжка этакого чудовища не устоял бы на ногах ни один, даже очень сильный мужчина, но… Юный воин в реке даже не покачнулся – было ощущение, что на грудь ему запрыгнула птичка или бабочка. - Ах ты, проказница, - приговаривал он, ласково убирая с плеч ее огромные, как у хорошего медведя, лапы, - ах ты, моя умница. Или, нет – не совсем умница. Ты слишком много внимания уделяешь своему хозяину и совсем не замечаешь наших гостей. Черт возьми, в конце концов, для воспитанной дамы это просто невежливо!.. Мгновение – и он смотрел прямо на нас. Было ощущение, будто земля разверзлась под ногами или небо вот-вот упадет нам на головы. Мы были готовы ко всему, только не к встрече с его странным обжигающе ледяным взглядом. Собака, опомнившись, громко и грозно зарычала. Она выскочила из реки и сделала несколько устрашающих шагов в нашу сторону – ее огромная голова с горящими черными глазами мгновенно закрыла собой небо. В ту же секунду мои отважные друзья, завизжав, словно перепуганные щенки, падая, и отталкивая друг друга, кинулись наутек. И я их вполне понимаю. Я и сам не убежал, наверное, только потому, что бросившаяся к нам собака стремительно-мощной волной своего гигантского тела легонько задела меня, и я, как мяч, отлетел в сторону. Может быть, поэтому, а, может, и нет – это уже не имело значения. Собака с низким и грозным лаем, что-то типа «Ну, охотнички, берегитесь – теперь охотиться буду я!», кинулась следом. - Аккуратно, Флер! Не калечить! – негромко и жестко приказал ей хозяин. И подошел ко мне. Он стоял надо мной – прямой и прекрасный, словно лезвие древнего меча. Честное слово, если бы он сейчас всадил мне в грудь стрелу или нож, я бы даже не уклонился. - Ну а вы - то почему не убежали? – глядя на меня, грустно и как бы слегка озадаченно спросил он. – Вон у ваших приятелей какая скорость – не хуже, чем у газелей… - Не нужно было травить людей собакой! – обретя наконец-то дар речи, я попытался подняться, но запутался в плаще и снова упал. Ситуация становилась все более и более комичной, и это меня злило. Он слегка пожал плечами. - Флер – умная девочка. Без моего приказа она не откусит от ваших друзей ни кусочка. Так почему же вы все-таки не убежали?.. Ах да, я же совсем забыл (по его губам цвета спелого граната пробежала странная улыбка): вы же обещали вызвать меня на поединок. И убить. Да еще поклялись кровью Христовой. Ведь так? Я обомлел. Моей пьяной клятвы не слышал никто, кроме Гийома и Филиппа, но те были далеко. Значит… - Откуда вы узнали? Кто вы? – с замиранием сердца предчувствуя его ответ, спросил я. Он снова улыбнулся. Удивительные у него были губы: их яркой и словно бы откровенной чувственности противоречила горькая, почти трагическая складочка – словно отблеск лезвия в бутоне розы. И это придавало какую-то трогательную неповторимость его улыбке. - Я вправе то же самое спросить у вас. Но вы задали вопрос первым, и я отвечу. Я – магистр ордена тамплиеров и хозяин сада, где вы в данный момент прилегли отдохнуть. Я в очередной раз онемел. Нет, ну надо же случиться такому казусу! Судя по рассказам приятелей, магистр представлялся мне зрелым мужчиной лет этак-то 40-ка, не меньше, пусть с красивой, но демонической наружностью. А этот, словно мгновение назад сошедший со звезды юный красавец… - Что, не похож? – без труда читая мои мысли, спросил он. Я снова попытался встать, но, поскользнувшись на мокрой земле, потерял башмак. Нет, черт возьми, мне положительно не везло сегодня. Или все это – его колдовство?.. - Да, сегодня не ваш день. Видно, придется вам помочь, - он наклонился ко мне; его длинные черные волосы почти касались моего лица, и, казалось, пахли сиренью. – Давайте руку! Не успев ничего сообразить, я, подчиняясь, рефлекторно исполнил его приказ. В легком мареве вечерних сумерек его прекрасная рука отливала хрустальным блеском, и где-то на кончиках длинных голубоватых ногтей временами словно бы вспыхивали крошечные искорки-огоньки. Храни боже того, в кого при случае полетят эти искры!.. Поднявшись, наконец, на ноги, я почувствовал себя несколько уверенней. - Так значит, вы – колдун? – без предисловий, грубо спросил я; почему-то мне ужасно захотелось, чтобы он обиделся – чтобы сошла с губ эта его пленительная выворачивающая наизнанку душу улыбка. Но он не обиделся. - Скорее нет, чем да. Слишком долго объяснять. Да и стоит ли? Ведь вы собрались вызвать меня на поединок, а это значит, что через не-сколько минут я вас убью. Ну и ну! Пожалуй, что его самоуверенность ничуть не уступала его красоте. Если ей не уступает и его мастерство обращения с оружием, то я уже труп! Досадно. Но… Не сказать, что я так уж сильно испугался. Напротив, все время, находясь рядом с ним, я испытывал то, чего не испытывал никогда раньше. Ну, может быть – в детстве, когда летал во сне между звездами. - Хорошо, - сказал я, вынимая меч. – Если вы не можете уснуть без того, чтобы непременно кого-нибудь не убить, то – да, я вызываю вас на поединок. Теперь вы довольны? - Вполне, - в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес; по всей видимости, моя юная бодливость искренне его забавляла. Он поднял с земли свой меч – длинный и тонкий, словно застывшая в объятиях ножен стальная молния. - Даю вам фору – три удара. Чтобы вы не думали, что мне непре-менно хочется вас убить. Если вы пропустите два моих удара, то на третий я вас убью. Согласны?.. - А у меня есть выбор? – усмехнулся я. - Конечно, - он слегка поклонился с насмешливой грацией короля, тщетно пытающегося изобразить из себя паяца. – Вы можете догнать ваших приятелей. Флер будет рада. -Черт вас возьми, г-н магистр! Вы можете меня убить, но вы не смеете надо мной издеваться! – воскликнул я; кровь ударила в голову, и я, стиснув в руке меч, пошел в атаку. Наши клинки встретились и зазвенели. После первого же удара стали о сталь я понял, что все кончено, и я погиб, окончательно и безвозвратно. Мой меч словно натолкнулся на стену, или нет, даже не на стену, а на нечто, некий, видимый одному богу сверкающий ореол, которым он, как щитом, окружил своего ангела – ореол силы, всемогущества и неуязвимости. Идиот, разве мог я забыть, что ангелы бессмертны?! Ровно, как и маги. Ровно, как и вампиры. А он не спешил. Двигаясь стремительно и неторопливо, с грацией играющего с нежным яблоневым цветом северного ветра, он мог бы уничтожить меня в первое же мгновение одним быстрым и точным, как молния, ударом. Но он не стал торопиться. Он словно бы наслаждался игрой. Я присмотрелся внимательней, и сердце мое замерло от изумления. Нет, он не двигался так, как двигаются в бою воины – каждое его движение поражало отточенностью и какой-то чеканно-изысканной завершенностью. Он будто и не сражался вовсе, а…танцевал. Да-да, именно танцевал с мечом в руках – прекрасный незнакомец, ангел смерти, глядя на которого хотелось плакать от восторга и…ненависти к самому себе за этот восторг, за это подсознательное признание собственного поражения. С его стороны это был всего лишь танец, а с моей – неумелое, но настойчивое и упорное кувыркание в обнимку со смертью. Я таращился на него, как идиот, и, конечно же, пропустил серию ударов и выпадов, вследствие чего тут же оказался прижатым к стене с обнаженным лезвием у самого горла. - Нужно смотреть не на меня, а на мой меч, милый юноша, - вкрадчиво и почти ласково сказал он, слегка надавливая на рукоять, так что я всей кожей почувствовал ледяное прикосновение металла. – Иначе я убью вас прежде, чем успею с вами поговорить. А это будет весьма прискорбно. Он выпустил меня так резко, что я покачнулся, и тут же вновь мгновенно встал в позицию. - Итак, будьте добры отвечать на мои вопросы: кто вы такой? - Не скажу! – злобно звеня мечом, прошипел я. – А, если вы такой умный, что читаете мои мысли, то вы и сами должны знать ответ. - Браво, юноша! – отступив на шаг, он изобразил шутливые аплодисменты. – Честное слово, языком вы владеете куда лучше, чем мечом. Но мысли я читаю только, когда мне этого хочется, или же – когда этого хочет мой собеседник. Не скажу, что вы этого сейчас сильно жаждете. А я… Иногда в качестве развлечения я их не читаю. Так что извольте отвечать. - Если вы перестанете надо мной издеваться! - Хорошо. Предположим, что ответ на первый вопрос я знаю. Вопрос второй: что вы делали в моем саду? - Воровал вишни, - неожиданно для себя самого с вызовом ответил я. Он улыбнулся, с еще большим интересом скользнув по мне глаза-ми. - Судя по пятнам на вашей рубашке, вы говорите правду. Но не совсем. Вишни – предлог. Вам просто до смерти захотелось посмотреть на меня. Ну и как: вы довольны? Я оправдал ваши ожидания? Он продолжал издеваться – он, будто специально меня провоцировал и поддразнивал, добиваясь… Чего? Я и сам не знал. Может быть, ему просто было скучно? Ах, с каким бы удовольствием я всадил бы сейчас меч в хрустальный отблеск его кожи под белоснежной рубашкой! Стиснув зубы, я сделал серию быстрых и точных ударов, как учил меня когда-то Оливье – каскад, еще каскад, а потом – пауза и внезапный удар сбоку. Будь на его месте обычный воин, я бы его точно, если бы не убил, то хотя бы оцарапал. Однако он не был обычным воином, а потому в конце второго каскада он медленно, демонстративно медленно, словно бы наслаждаясь моей растерянностью, отвел мой меч. - О, узнаю руку старика Оливье, - вполголоса, как будто бы разговаривая с самим собою, промолвил он. – Потеря пальцев на руке не помешала ему стать хорошим учителем. От неожиданности я едва не выпустил меч из рук, дрогнул и, конечно же – пропустил удар. Секунда – и я снова оказался прижатым к стене; на сей раз лезвие касалось моей ключицы. Но я был настолько обескуражен его последними словами, что мне было не до меча у моей груди. - Откуда вы знаете про Оливье? – полузадушено прошептал я. - Второй удар, милый юноша. Вы пропустили второй удар, - еще более нежно и вкрадчиво заметил он. – Будьте осмотрительней. - Откуда вы знаете Оливье? – потеряв терпение, почти воскликнул я. Он улыбнулся – завораживающе и пленительно: казалось, очаровательные чертики-огоньки в его глазах на мгновение убрали свои ледяные рожки. - Да не знаю я никакого Оливье! – с искренним удивлением ответил он. – Просто нечаянно опять влез в ваши мысли. - Да вы… Мать вашу! – закричал я, окончательно теряя всякий контроль над собой и своими чувствами (если бы я мог, я бы задушил его сейчас голыми руками!). – Вы что же думаете, если вы безумно красивы, то вам все позволено?! Да плевать я хотел на вас и на вашу красоту! Бездушный и жестокий вы человек! Негодяй, мерзавец, инкуб! - Что? Что вы сказали?! Я и сам не знал, как вырвалось у меня все это – как будто бы про-рвался внутри меня некий нарыв, хлынув гноем из моих губ. Однако мои слова произвели на него странное действие. Его удивительные глаза стали вдруг еще темнее и глубже, и где-то в их черной бездонности вспыхнул ледяной отблеск стали. Игра закончена – понял я, но даже не успел испугаться. Его меч, словно молния, обрушившись на мой клинок, переломил его надвое. - Третий удар, юноша. Его меч, медленно скользнув вверх, одну за другой срезал пуговицы на моей рубашке и обнажил грудь. Я хотел зажмуриться, но не смог: сейчас, сию минуту, слегка разгоряченный боем, с этим своим пленительно-ледяным огоньком в глазах, он был просто ослепительно красив. «Ну что ж, не всякому дано принять смерть от руки ангела», - спокойно, почти с восторгом подумал я и глубоко вздохнул. Он, без сомнения тут же прочел мои мысли – лед в его глазах слегка оттаял, как будто на покрытых снеговой шапкой горных вершинах вдруг расцвели фиалки. - Перед смертью скажите: вы хотя бы знаете, что такое инкуб? – очень тихо, с непередаваемой словами грустью спросил он. - Нет, - сильно покраснев, признался я. - Я так и думал. Не нужно бросаться словами, смысла которых вы не понимаете. Он сделал паузу и вздохнул – еще более грустно и, как мне показалось, слегка устало, словно отбывая тяжелую повинность. - Так что же мне с вами, милый юноша, прикажете сделать?.. Вы-бить ваши глупые щенячьи мозги и размазать их по стене? Или, может быть, вырезать ваше сердце и скормить его Флер? Она не любительница сырого мяса, но ради такого случая… Или – полакомиться вашей кровью? Меня ведь называют и вампиром, не так ли? - Поцеловать, - вдруг неожиданно для себя самого тихо и внятно сказал я. - Что?! – он вздрогнул так, что меч в его руке, скользнув вниз по моей коже, сделал глубокую царапину прямо под сердцем. - Вы… Да вы хоть сами понимаете, о чем сейчас попросили?.. Глупый маленький щенок. Господи, и откуда вы только взялись на мою голову в моем саду?! Вам ведь не вишен захотелось отведать, а проверить, так ли сладок на вкус поцелуй вампира, как об этом рассказывают. Я прав? Отвечайте немедленно! - Да, - еще более упавшим голосом, покраснев до корней волос, ответил я. - Черт бы вас побрал! – в его голосе прозвучало столько страсти и столько отчаяния, что я испугался. Отбросив меч, он придвинулся ко мне вплотную. Мгновение – и аромат сирени ударил в голову, обволакивая и опьяняя, словно ставя завесу между нами и внешним миром. - Хотите узнать, что такое инкуб, юноша?.. Его глаза были совсем близко – глубокие, как океан, и далекие, как истина. И сейчас, в эту минуту в них было столько душеубийственной тоски или даже отчаяния – самого что ни на есть горького человеческого отчаяния, что я вдруг моментально прозрел. Господи, да ведь он же несчастен! – вдруг понял я. Он безумно, безмерно несчастен, и сейчас, в эту самую минуту он страдает, точнее сказать – его просто сжигает боль, душевная или физическая, кто знает?.. Как же я сразу-то не понял, не догадался по этому его лихорадочно-невозмутимому, страстно-отчужденному взгляду? Эти его расширенные черные вишни-зрачки, которые так и пышут болью! Развлекаясь сейчас со мной, он просто на какую-то минуту пытался сделать паузу, отойти в сторону, отвлечься от этого страдания. Но развлечение окончено – и пытка продолжается… ...Отче наш, отец наш небесный, пожалей его хоть немного – ведь нельзя же карать за красоту, даже если не ты приложил руку к ее созданию!.. Он вдруг отшатнулся – неожиданно и резко, будто я его ударил. - Не нужно меня жалеть. Уходите, я не трону вас. Схватив мое плечо, так что рубашка на моей спине треснула по швам, он, как котенка, отшвырнул меня прочь. Видимо, сейчас он плохо контролировал свои силы, и я, потеряв равновесие, кубарем покатился по земле. - Убирайтесь отсюда немедленно и никогда, никогда более не смейте попадаться мне на глаза! А еще благодарите бога за то, что я не исполнил вашу просьбу. Он отвернулся и трижды негромко свистнул. - Виктор, где вы? - Я здесь, монсеньор. Из- за черных ночных деревьев бесшумно, словно призрак, появился всадник. Это был молодой человек высокого роста, настоящий гигант, с огромными ручищами и детски простодушным лицом. - Что-то случилось, монсеньор? Великий магистр заложил за спину свои прекрасные руки и решительно сдвинул брови. - Это я должен у вас спросить, Виктор. Вы – начальник моей охраны или кто?.. Почему в саду посторонние? Он, не глядя, небрежно кивнул в мою сторону. - Ах, этот! – гигант так же, как и его г-н, пренебрежительно пере-дернул плечами, пряча в усах улыбку. – И там еще двое, у ограды. Флер их караулит. Мальчишки воровали вишни и едва не наложили в штаны от страха, увидев собаку. - А почему вы не пришли раньше? - Не хотел мешать. Я же видел, что монсеньор развлекается. - Вытолкайте их к чертовой матери за ворота, я не желаю больше слышать о них. - Конечно, монсеньор. Если вы пожелаете, можем даже розгой угостить напоследок. Я, по-прежнему лежа на земле между ними, издал какой-то протестующе полузадушенный вопль. Сил подняться на ноги не было: все тело болело и ныло, как будто бы по мне проехал обоз с оружием…Ну и хватка же у вас, г-н великий магистр! - Нет. Пожалуй, розог не надо, - усмехнувшись, сжалился юный красавец, которого у меня по-прежнему язык не поворачивался назвать магистром. – Они и вправду мало смахивают на папских шпионов. Как управитесь, поднимитесь ко мне, Виктор – я буду в изумрудной башне. И, не удостоив меня более взглядом, словно я был пустым местом, и вовсе не я 10-ть минут назад дрался с ним на поединке, упражняясь в острословии, он поднял меч, намотал на руку белый плащ и пошел между деревьями к замку. Его белоснежная рубашка долго еще колыхалась в темноте, а потом растворилась – нырнула в ночь и больше уже не вынырнула. Капитан проводил его жадным и каким-то словно бы тоскующим взглядом. А затем, спешившись, поднял меня за шкирку, словно нашкодившего кутенка. - Ну что, мил друг, вишенок захотелось покушать? – беззлобно осклабившись, спросил он. – Эх, была бы моя воля, я б тебе таких вишен всыпал – неделю б сидеть не смог. Ну да ладно, пойдем, я тебя проведу, чтоб по дороге не заблудился. Через несколько минут нас, всех троих, с позором выставили за ворота. Лошади наши разбежались, и нам пришлось вплавь переправляться через речку, а потом еще почти час идти лесом. Полил мелкий противный дождь, и мы, дожидаясь, покуда в поселке все улягутся спать, спрятались на сеновале. Ведь, не дай бог, было попасться кому-нибудь на глаза в таком виде – мокрые, чумазые, как попрошайки под мостом, в перепачканной вишневым соком одежде, а у Филиппа еще и штаны порваны – не скажу где!.. В общем, если бы нас в таком виде заметила какая-нибудь из местных языкастых девиц, мы б всю жизнь потом позора не обобрались!.. Однако, не смотря на то, что нас все еще трясло, как мокрых бобиков, от холода и пережитых волнений, мы мало-помалу стали приходить в себя. - Проклятущая собака! – возбужденно и чуть ли не радостно рассматривая дыру на штанах, смеялся Филипп. – Нет, ну вы когда-нибудь видели таких огромных, злющих собак?! Это точно какая-нибудь заколдованная драконша или, на худой конец, медведица. - Да, кабы не собака! – мечтательно глядя в потолок, вторил ему Гийом. – А колдун-то каков, а?.. Один голос продирает до печенок! - А глаза?.. А волосы? Точно шелковое покрывало! Даже не верится, что такой может убить поцелуем. Скорее, напротив – мертвого воскресит!.. Что он тебе говорил, Вольдемар? Ты ведь с ним разговаривал. - Не только, - усмехнулся я. – Еще я с ним дрался. На поединке. - Тогда почему же ты еще жив?! - Он пощадил меня. Оба посмотрели на меня – завистливо и ревниво. Они мне не поверили! Но я больше им ничего не сказал. То, что произошло сегодня вечером в саду Монсегюра, их не касалось. Тем временем на улице совсем стемнело, и в деревне прекратилось всякое движение. Только где-то лаяли собаки. Все так же молча, не глядя друг на друга, мы разошлись по домам. Филипп был задумчив, Гийом мрачен, а я глубоко и жадно, с какой-то горячечной настойчивостью все вдыхал и вдыхал теплый вечерний воздух – мне казалось, будто он пропитан сиренью. -