Ангелы бездны

Комнату я нашел без труда. Мальчишка-подросток принес мне серебряный таз для умывания, одежду и ужин, но у меня не было аппетита. Равнодушно поковыряв великолепно приготовленную холодную оленину, я выпил немного вина и завалился в кровать с намерением хотя бы немного вздремнуть, но не тут-то было. Мысли распирали голову, картинки, одна желаннее и соблазнительнее другой, то и дело вставали перед глазами. И я ворочался, я вертелся, как уж на раскаленной плите, обхватив руками подушку – если бы монсеньор магистр влез в эти минуты в мою бедную голову, мне бы, скорее всего, не поздоровилось. Внезапно мучения мои оборвала музыка. Звуки лютни, протяжно тягучие, надрывно-спокойные и призывно-бесстрастные, мягко струились из раскрытого окна соседней комнаты, улетая в ночь и унося луне всю безнадежность своей тоски, всю страсть и нежность опаленного ледяным зимним солнцем заката. Я замер, прислушиваясь. Ах, какие же демоны терзают в эти минуты ваше сердце, мой ангел, заставляя вас с такой чарующей мукой касаться струн и так горько плакать слезами и голосом лютни? И я не выдержал. Тихонечко поднявшись, я накинул на себя плащ и, не зажигая свеч, осторожно выскользнул в коридор. Дверь в его комнату была приоткрыта. Я заглянул и едва устоял на ногах от… Изумления? Ужаса? Восторга? Зрелище, которое предстало моим глазам, поражало красотой, если бы не… Граф Монсегюр сидел у камина, откинув голову на раскаленную железную решетку, и огонь, словно нежный любовник, расчесывал его длинные черные волосы. Нет, я не спал и не бредил: огонь и вправду касался его головы, длинными золотистыми пальцами-лентами вплетаясь в волосы; своими жаркими поцелуями он словно пытался растопить бледный хрусталь прекрасного лица молодого человека, согреть ледяной бутон его застывших в горькой полуулыбке губ. Рядом, положив огромную черную голову на полусогнутое колено хозяина, тихонько посапывала Флер. Лютня в руках графа сейчас донельзя напоминала женщину – стройную красавицу-турчанку, которую с безумной нежностью ласкали его руки в то время, как душа его витала где-то в сумраке убегающих за горизонт вечерних облаков. Да, он был и сумрак, и ночь, и солнце, и звезды. И ангелы, и демоны. Я никогда не догадывался раньше, насколько все эти понятия близки, похожи и совместимы. Да, он был всем вместе, и он был собой – безмерно одиноким и безмерно несчастным, безмерно прекрасным и безмерно жестоким. Может быть, наша бедная земля не погибла, не сгорела, не рассыпалась в прах в жерле космических бурь только потому, что на ней живет ангел, самый прекрасный из ангелов, посланных бездной с некоей тайной миссией, близкая неотвратимость которой каждую ночь терзает его сердце, заставляя его человеческую оболочку плакать кровавыми слезами. Я не преувеличивал – я увидел на его губах кровь. Тоненькая струйка алым росчерком заката змеилась вниз по его подбородку, теряясь среди черного океана рассыпавшихся по плечам волос. Он не вытирал ее – видимо, знал, что это бесполезно. Закрыв глаза и слегка касаясь пальцами струн, он шептал что-то на незнакомом мне удивительно прекрасном, певучем и звучном языке, так напоминающем шепот ночных трав в поле под звездами. Он читал стихи, или, может быть, молился?.. «Пепел – не конец жизни, а в каждом кусочке разбитого зеркала при желании можно увидеть небо», - вдруг быстро и тихо, но совершенно отчетливо, словно в бреду, прошептал он. Я вздрогнул и наклонился. Он не открыл глаз, он словно был не здесь, а… В ином мире, на иной планете, вчера или через тысячу лет?.. Кровь пошла сильнее, толчками, а он все шептал и шептал, слабо шевеля губами: «Слово «предрассудки» пишется с двумя буквами «с», mon chere… Всякая игра имеет свои правила, и у звезд нет выбора. Но Шекспир все равно родится, а Петербург станет центром новой Европы. Тысяча лет пролетит быстро, вы и оглянуться не успеете, как вновь окажетесь у меня в объятиях. Ангелы умирают на рассвете… Не нужно плакать, солнце еще не взошло.» И вдруг, задрожав всем телом, так что лютня выпала из его рук, он воскликнул – отчаянно и хрипло, будто отдавая кому-то там, в вышине, свою душу: «Солнце поднимается, mon chere!.. Еще один, последний раз посмотреть в ваши глаза, а потом, потом…» Внезапно он открыл глаза и посмотрел прямо на меня. Ужас в его лице сменился изумлением, потом чем-то похожим на облегчение и даже нежность, а потом… А потом в них вспыхнула самая настоящая ярость. - Какого черта вы здесь делаете? – низко и глухо спросил он, отбрасывая лютню в сторону и резко садясь на подушках. Флер проснулась и тихонько зарычала. - Я, - от неожиданности голос у меня сел, и я попятился к двери. - Я…просто проходил мимо… А у вас пошла кровь… Простите, я не думал… - Ах, вы не думали!.. Нет, не только ярость была сейчас в его голосе – отчаяние и та странная нежность, с которой он минуту назад шептал в полузабытьи «mon chere» (интересно, кого же он видел в этот момент во сне – уж, конечно, не свою собаку!), звенели, как струна, и рвали душу. Я сделал еще один быстрый шаг назад, намериваясь выскользнуть за дверь. - Вы не думали?! Так думайте в следующий раз прежде, чем сделать что-либо! Быстрый, чеканно-мгновенный взмах его руки – и одна из алых подушек, резко и сильно ударив меня в грудь, буквально вышвырнула меня за дверь. Удар был настолько силен и внезапен, что, вылетев из комнаты, я не удержался на ногах, пошатнулся и, оступившись, кубарем полетел вниз по лестнице. Через секунду, лежа внизу, я отчетливо услышал, как наверху, в дверном замке несколько раз повернулся ключ. Он запер дверь, даже не узнав, что со мной!.. А вдруг я сломал себе шею? Ну, конечно, что ему до меня, когда он во сне с нежностью шепчет кому-то «mon chere» (оказывается, он умеет быть нежным, в чем я уже начал было сомневаться). Вот незадача: шансы мои - то взлетали до небес, то стремительно падали. Я вздохнул и сел. Руки, ноги, голова – все, кажется, цело. Как ни странно, удар смягчила все та же подушка. Да, не было бы счастья… Осторожно, стараясь не шуметь, я снова поднялся по лестнице и, легче тени, проскочил к себе в комнату. Черт меня дернул вломиться к нему среди ночи!.. А что, если завтра он меня выгонит? Тогда мне один путь - головой в реку. Уйти отсюда я уже не смогу: ведь меня не просто отравили – яд стал моей кровью и моим дыханием. Кстати, что означало это его странное кровотечение в полусне и еще более странное блуждание между мирами?.. Он говорил на каком-то другом, не нашем языке, произносил слова, значения которых я не знал, но, между тем, я все понимал. Как же мне дотянуться до вас, мой волшебник? Как дотронуться до вас, чтобы вы меня не оттолкнули?.. Я забрался в постель и тут же уснул, как убитый. …На улице еще было совсем серо, когда меня разбудил резкий толчок между лопаток. - Вставайте! Или вы решили спать до полудня? Я с трудом разлепил заплывшие глаза – голова гудела, как чугун в руках пьяной кухарки. Он стоял надо мной, полностью одетый, заложив за спину руки, и смотрел на меня – без вчерашнего гнева, просто холодным, ничего не значащим взглядом, что-то вроде: «Ну, что: раз жив, тогда вставай!» И еще – с откровенной скукой. - Сколько времени? - Скоро пять. В это время по утрам я обычно купаюсь в реке. Думаю, что, как мой оруженосец, вы составите мне компанию. - Пять часов утра? – я поежился. – Да вы с ума сошли! Сейчас вода холодная, как лед. - Вот и прекрасно. Освежит, а заодно избавит от разных глупостей, которые лезут в голову. Особенно – по ночам. - Вы себя имеете в виду? Он наклонился резко и быстро, опершись обеими руками о кровать. Теперь его длинные черные волосы, словно ветви сонной ивы, скользили по моему лицу. - Отрежу, - негромко, глядя мне в глаза, шепнул он. - Что вы сказали? – не понял я. - Я говорю, что еще пара подобных шуток – и я отрежу ваш язык. Он отвернулся и так же быстро и стремительно пошел прочь. Я, вскочив с кровати и на ходу одеваясь, бросился следом. Мы прошли каменную колоннаду замка, миновали террасу, башню с часовыми и вышли к реке. Флер бежала рядом, сосредоточенно высунув язык и поводя длинными черными ушами. От ее гигантских прыжков вздрагивала земля, и дрожали стекла на террасе, а попадавшиеся нам навстречу сонные слуги мигом просыпались и отскакивали в сторону, боясь оказаться в зоне действия стремительного вихря ее движений. А, может быть, она и вправду не собака вовсе?.. Вдруг г-ну магистру посчастливилось поймать драконшу и силой своих чар заставить ее на какое-то время быть тем, кого ему в данную минуту хотелось возле себя видеть?.. Солнце над рекой еще не взошло, и берега ее были укутаны густым туманом. Было сыро и зябко – не представляю, каким нужно быть ненормальным, чтобы в это время суток лезть в воду. Ах, да я совсем забыл - вампиры, они ведь не чувствуют холода. Ровно, как и боли. Флер, несколько раз радостно гавкнув, с разбега врезалась в воду – от прикосновения ее огромного тела во все стороны полетели ледяные брызги. Я поежился и отскочил. - Ну что же вы остановились? – великий магистр с вызывающей усмешкой посмотрел на меня. – Я вовсе не заставляю вас лезть в воду, не хотите – бог с вами. Просто мне обидно, что у меня, оказывается, не оруженосец, а папенькин сынок, который до смерти боится отморозить себе зад. Посмотрите на себя со стороны – вы похожи сейчас на трясущегося бобика!.. - Да идите вы знаете куда!.. Я со злостью рванул с себя одежду и пошел к воде. Он снял плащ, но раздеваться не стал. Замерев, я смотрел, как, завязав узлом на затылке свои длинные волосы, он медленно, не торопясь, словно в волшебное мутно-дымчатое зеркало гадалки, входит в укутанную туманом реку. Он вошел по грудь, подозвал Флер и, обхватив одной рукой ее мощную шею, поплыл куда-то вглубь реки рядом с собакой – голова к голове. Закрыв глаза и до боли стиснув кулаки, я пошел в воду. Раз собака не сдохла (еще бы – у нее такая шкура! и мех!), я тоже выживу. Великий магистр оказался прав – в первую же секунду соприкосновения моего тела с водой все ночные грезы разом вылетели у меня из головы. Я вдруг забыл, что глаза графа похожи на звезды, а волосы одурманивают воображение запахом сирени. Мне сделалось не до этого. Холод пронзил меня, казалось, до самых костей, и каждую клеточку тела превратил в ноющий источник непереносимой боли. Это длилось всего несколько минут: я перевел дыхание, расслабился, и сердце мое забилось ровнее, однако, о том, чтобы продолжать купание, не могло быть и речи. Краем глаз я заметил, как великий магистр, переплыв реку, сошел на другой берег и вместе с собакой, словно призрак, исчез за мокрым туманом белых деревьев. С трудом выдержав в воде минут пять, не более (отбыв повинность!), я поспешил на берег. Руки мои дрожали так, что я не сразу сумел натянуть одежду. Чтобы хоть как-то согреться, я развел костер и уселся рядом на влажную от росы траву, подложив под себя плащ. Интересно, какого черта великий магистр забыл на том берегу? Ромашки он там что ли собирает? Где-то через полчаса он вернулся. Первой из реки, отряхивая мокрые лапы и мохнатую холку, выскочила Флер – с ее длинной черной шерсти под брюхом тоненькими струйками стекала вода. - Что, не понравилась водичка? – выходя следом за собакой, невинно поинтересовался магистр. Он остановился у самой воды, отжимая мокрые волосы, рубашку и брюки. Я с легкой издевкой взглянул на него. - А раздеться было бы куда удобней. Или вы меня стесняетесь? - Вас? – он даже не удостоил меня взглядом, только усмехнулся. – Я просто берегу ваши нервы, юноша. Да и свои тоже. Бог знает, как поведете вы себя, если я разденусь. Знаю, Александр Македонский любил это делать перед своими солдатами, но у меня нет такого желания. Не люблю устраивать представления из обычных вещей. Тем более, что зрителей и так всегда хватает. Резко обернувшись, он кивнул на кусты жасмина, за которыми притаились двое юношей, по всей видимости, уверенных в своей незамеченности. Поняв, что они рассекречены, оба глупых щенка вынырнули из кустов и, обгоняя друг друга, сломя голову помчались к замку. Великий магистр с грустью проводил их глазами, затем тихо выругался и поднял с земли свой белый плащ. - Кстати, давно хотел вас спросить, - окончательно осмелев, начал я. – Почему в замке, кроме Флер, нет ни одной особы женского пола? Только рыцари, священники да мальчишки-слуги. Вы что же – вообще против женщин? Он глянул на меня так, что я покраснел. - Не говорите глупостей. Просто мужчинами легче управлять. Женщины в любом случае требуют усилий, какого-то напряжения, если хотите – внимания. Мужчину легко можно привести в чувство пощечиной, с женщиной же такой номер не пройдет. Возьмем хотя бы сегодняшний случай: эти наблюдающие за мной юные бездельники просто дали деру, когда поняли, что я их заметил. А будь на их месте девчонка – не избежать бы охов да обморока. А мне, откровенно говоря, не хочется со всем этим возиться. - Ну да, куда лучше возиться с собакой, - почему-то обиделся я. - Собака – не самый худший вариант. Она любит, если ее любят, она не продаст и не предаст. Даже, если ее избить, а потом пристрелить из арбалета, она все равно до самой последней секунды покуда бьется ее сердце, будет тебя любить. Такова ее природа. - О, да вы страшный человек, г-н магистр!.. А эти мальчишки у реки? Вы их накажете?.. Он небрежно пожал плечами. - Зачем? Не они, так другие – любителей поглазеть всегда хватает. Даже, если я запрещу этот балаган под страхом смертной казни, все равно они будут выслеживать меня, смотреть и млеть от восторга. Так устроены люди, и с этим приходится мириться. Еще вопросы есть? - Есть, - я с любопытством и опаской заглянул в его прекрасные глаза. – Что такое Петербург? По лицу его пробежала тень, его губы цвета кровоточащей над башнями зари приоткрылись, и мне показалось, что он хочет сказать что –то бесконечно важное для нас обоих… В воздухе словно зазвенело что-то – то ли хрустально-чистая пауза его сомнений, то ли ветерок моего улетающего в бесконечность вопроса. Но он вздрогнул и быстро опустил голову, пряча глаза за мокрым шелком волос. - Это город, - спокойно, ничего не выражающим голосом ответил он. – Очень красивый город. Самый прекрасный на земле город. - А где он находится? Великий магистр отвернулся к реке и тихонечко вздохнул. - Он нигде не находится, юноша. Его просто не существует в при-роде. Пока. Его построят только через пять с половиной веков за тысячи лье отсюда. - Вот как? – я был удивлен, но не так, чтобы очень – ведь я знал, с кем имею дело. – И вы… вы были там сегодня ночью? И потому у вас шла горлом кровь?.. Это что- то вроде расплаты за беспрепятственный проход между мирами, да?.. А простыни у вас красные для того, чтобы не видно было… Он быстро обернулся – и его взгляд снова сделался холодным и жестким, как сталь его меча. - На сегодня вопросов довольно. Ступайте к себе в комнату, я хочу побыть один. Тихонько свистнув задремавшей было у самой воды Флер, он быстро, не глядя более на меня, пошел куда-то в сторону крепостных стен – там было что-то вроде небольшой часовни при замке, острый шпиль которой рвался ввысь, словно занесенный над землей клинок. Я проводил его задумчивым взглядом. Интересно, что же все-таки он делал на том берегу? Не цветочки же собирал в самом деле? Я постарался выяснить это на следующий же день, когда утром он опять разбудил меня не свет не заря, и мы снова отправились на реку. Было так же сыро, туманно и зябко. Флер с разбегу бросилась в воду и поплыла, словно гигантская черная выдра. Мой г-н, оставив на берегу плащ и оружие, последовал за ней. И вот тогда я решился. Я знал, что переплыть реку я не смогу даже в самом своем наифантастическом сне, а потому я с вечера присмотрел у берега большое полое внутри бревно и спрятал его в кустах. Едва только великий магистр с собакой достигли противоположного берега и скрылись в тумане, я быстренько спустил свое бревно в воду, лег на него животом и, усердно работая руками, направился на другой берег навстречу робко пробивающимся сквозь густую завесу тумана первым солнечным лучам. Переплыв реку без особых проблем и спрятав бревно на берегу, я с головой окунулся в густой туман, который белой шапкой нависал над землей. Прямо передо мной за деревьями я с трудом разглядел какие-то каменные здания с решеткой и воротами. Тюрьма что ли?.. Я подошел ближе и обмер. Это был монастырь. Женский. Неужели мой драгоценный г-н каждое утро ходит сюда полакомиться кровью юных монашек?.. То-то я заметил, что за завтраком он практически ничего не ест. Но – шутки в сторону. Какого дьявола ему понадобилось в монастыре ранним утром, когда все добрые монахини еще спят и видят десятый сон?.. Ограда была высокой с острыми зубцами наверху. Конечно, для магистра это не было преградой, но для меня… Да и собака бы здесь не перелезла. Я медленно двинулся вдоль ограды, ощупывая каждый камень и, действительно, через несколько минут нашел небольшой лаз с клочьями черной собачьей шерсти по бокам. Без сомнения, это было именно то, что я искал. Через минуту я оказался в монастырском саду. Было начало августа, и в воздухе отчаянно пахло спелыми яблоками; ветви под тяжестью плодов клонились до земли, на листьях трепетала роса, и крупные румяные яблоки с тихим плеском (шлеп! – словно камешки по воде) сыпались в высокую траву. Откуда-то сбоку послышался собачий лай и тихий женский смех. Приподняв тяжелые, доходящие до земли ветви, я взглянул на открывшуюся моим глазам небольшую лужайку и застыл как вкопанный. Честное слово, ничего подобного я просто не ожидал увидеть! В центре усеянной ромашками лужайки сидела женщина, а точнее – монахиня с лицом, какие обычно пишут на иконах – прозрачно-бледным, умиротворенным, с печатью ласковой обреченности во взгляде. А рядом с ней на траве, преклонив голову к ней на колени, лежал великий магистр ордена тамплиеров, укротитель стихий и повелитель ангелов. Волны его прекрасных черных волос заливали белое покрывало монахини, и она, смеясь, вплетала в них вьюнок и ромашки. Рядом с радостным лаем носилась Флер, гоняясь за воробьями. Между тем граф Монсегюр что-то говорил женщине, но было слишком далеко, и говорил он очень тихо, так что я не услышал ни слова, только видел, как чуть шевелятся его ярко-алые, словно открытая рана, губы. Женщина ему что-то взволнованно ответила, и он, быстро перевернувшись, уткнулся лицом в ее колени. Она гладила его по голове и, слегка наклонившись, целовала черный шелк его волос. К ним подбежала Флер и стала ласкаться, но юный магистр не замечал свою подругу, он по-прежнему крепко стискивал руками колени монахини, пряча в них свое лицо, а она обнимала его, то и дело роняя слезы на его кудри. Потом они встали. Она, с нежностью обвив руками его шею, быстро перекрестила его. Он одну за другой, поцеловал ее руки, порывисто прижал ее к груди, затем отстранился и, резко отвернувшись, стремительно пошел прочь. Я едва успел отскочить в сторону, рухнув в кусты жасмина. Вели-кий магистр прошел совсем близко: травинки влюблено перешептывались под его ногами, а аромат сирени заглушал собою запахи яблоневого сада. Граф меня не заметил. Странно!.. Неужели он был настолько занят своими мыслями, что не почувствовал постороннего присутствия? Но это мне на руку: уж не знаю, что бы он сделал со мной, если бы сейчас меня обнаружил. Они скрылись в тумане – он и собака, а женщина, уронив на землю сорванные цветы, по-прежнему сидела на лужайке. Интересно, кто она такая, а, главное, кто она ему? Любовница? Не похоже – в объятиях и поцелуях, которыми они обменивались, не было страсти, только нежность и чистота горного источника. Сестра? Я не слыхал, чтобы у него была сестра, да и… Она, как минимум , лет на 20-ть его старше. А мать его умерла. Вот уж новая загадка, с которой мне пришлось столкнуться, а сколько их еще будет – уму не постижимо!.. - Можете выходить, юноша, он ушел! – неожиданно услышал я рядом негромкий женский голос, ласковый и мелодичный, точно колыбельная. Я подскочил так, что ударился плечом о торчащий надо мной сук и, морщась от боли, быстро оглянулся. Она стояла возле кустов прямо передо мной – средних лет женщина в белоснежной одежде монахини с несколько осунувшемся и бледным, но все еще прекрасным лицом. Особенно хороши были глаза – черные, бархатные, как будто струящиеся изнутри любовью и силой. Да-да – любовью и силой. Странное сочетание. Удивительное сочетание. Я невольно оробел. - Как вы догадались, что я здесь? – пряча глаза, робко спросил я. Она снова рассмеялась. - Вы что же, всерьез думали, что сможете обмануть ангела? Александр прекрасно знал, что вы здесь. Он с самого начала понял, что вы отправитесь за ним. - Знал и не стал препятствовать? – изумился я. - Вы бы все равно узнали – рано или поздно. И потом, - она доверительно наклонилась к самому моему уху так, что ее белое шелковое покрывало почти коснулось моего лица, - он хотел показать вас. Мне. - Но зачем?! - Я его попросила, - взгляд ее сделался задорным и лукавым, почти девичьим. – Ведь он уже несколько дней только о вас и говорит. Я ушам своим не поверил. - Неужели что-то хорошее? - Нет. Что вы!.. Он отзывался о вас исключительно в таких выражениях, которые женщине не стоит повторять. Я еще ни разу не слышала, чтоб он кого-нибудь так ругал. - Понятно, - упавшим голосом констатировал я. – Наверное, он спрашивал вашего совета, как выставить меня прочь, да так, чтобы я навсегда оставил его в покое? Да? Женщина рассмеялась и вдруг, протянув руку, ласково и доверительно погладила меня по щеке. - Он прав в одном: вы еще совсем ребенок, глупый маленький мальчик, и мыслите тоже – как ребенок. Ничего, скоро вы поймете. - Что? - Увидите. И вспомните мои слова. А теперь ступайте, а то он рас-сердится. Да и меня могут хватиться. Она опустила на лицо покрывало с тем, чтобы уходить. - Подождите! – воскликнул я, чувствуя, что не могу ее отпустить просто так, не задав главного вопроса. – Скажите: кто вы? Она обернулась, глаза ее сделались грустными – она нерешительно посмотрела на меня и вздохнула. - Я Клер-Мари Монсегюр. - Вы – его мать?! – открыл я рот от изумления. – Но ведь… Она покачала головой. - Нет-нет! Его мать умерла очень давно – во время родов. Я – сестра его матери. - О, господи! Я не знал, что мне сказать. Все оказалось гораздо проще, чем я думал. И гораздо сложнее. - Но почему вы в монастыре? И почему он навещает вас тайком? - Тише, - она ласково приложила палец к моим губам. – Об остальном он вам как-нибудь расскажет сам. Если, конечно, захочет. Я горько рассмеялся. - Как же, расскажет!.. Да он охотнее разговаривает со своей собакой, чем со мной! Он меня едва терпит. В ее бархатных глазах снова мелькнула грустная улыбка. - Кажущееся не есть действительное, милый юноша. Александр вовсе не такой, каким хочет казаться. - А какой?.. - Надеюсь, что скоро узнаете. И тогда… тогда вы поймете, что значит рай и седьмое небо. Дай только бог, чтобы это седьмое небо не оказалось для него последним. Прощайте, юноша. И берегите себя – в ближайшее время от вас обязательно попытаются избавиться. Будьте осторожны! Она опустила покрывало и, быстрее лани, исчезла в кустах жасмина. - Но, мадам! – опомнился я. – Вы не сказали, кто… Кто захочет от меня избавиться? И – зачем? Постойте, мадам!.. Но ее уже и след простыл: на том месте, где она только что стояла, лежал недоплетенный венок из ромашек. Я поднял его и грустно улыбнулся. Ромашки. Детская игра в «любит - не любит»… Интересно, что она там говорила про седьмое небо? Я переплыл на другой берег тем же путем. Моего г-на не было нигде видно, и я решил, что он вернулся в башню. Не торопясь, раздумывая над тем, что я увидел и услышал, я пошел через сад к замку. Из кустов, ворча, вылезла Флер – она довольно облизывалась, а где-то там, за деревьями, на земле виднелась чья-то жалкая шкурка – то ли заяц, то ли белка, то ли кошка. - Охотишься, милая? – приветливо улыбнулся я, стараясь не делать резких движений. Флер, конечно, уже выучила, что я – новое приобретение ее хозяина, которое пока не следует ни есть, ни кусать, но мало ли что ей придет в голову?.. Не обращая внимания на мой заискивающий тон, собака равнодушно скользнула по мне глазами и пошла рядом – видимо, она, как и я, возвращалась к хозяину. Внезапно она остановилась и тихо зарычала. Шерсть на ее загривке моментально встала дыбом. Из-за деревьев показался человек в сутане. Священник. Аббат. Я невольно поморщился, давая ему дорогу. Но он не спешил уходить. Остановившись в нескольких шагах от меня, он некоторое время молча и пристально меня разглядывал. Взгляд его светло-серых с едва заметной зеленцой глаз буквально по клочкам сдирал с меня кожу. Я почувствовал, что ладони мои стали влажными, а лоб покрылся холодным потом. - Доброе утро, отче, - тщетно борясь с подступившей к горлу дурнотой, первым поздоровался я. Он медленно кивнул в ответ. Высокий худощавый мужчина лет 45-ти, более похожий на воина, чем на священника. Сутана нисколько не скрывала его крепких плеч, широкой груди, быстрых и точных, как у боевой машины, движений. Его загорелое утонченно-аристократическое лицо можно было бы даже назвать красивым, если бы не этот странный, тяжелый и вязкий, продирающий до костей взгляд. - Здравствуйте, молодой человек, - ответил он, наконец, и, глядя вполоборота на рычащую собаку, приказал тихо и четко: - Пошла прочь, дура! К моему удивлению, Флер подчинилась: все так же рыча и скаля зубы, она стала пятиться и осторожно, словно ядовитого скорпиона, обойдя аббата, быстро помчалась к замку. - Ловко вы с нею! – удивился я. Священник буркнул сквозь зубы что-то неразборчивое и, не отвечая на мою реплику, как бы между прочим, спросил: - Сколько вам лет, юноша? - Семнадцать, - честно признался я, искренне удивившись вопросу. В холодных глазах аббата вспыхнул насмешливый огонек. - Семнадцать… Замечательный возраст. В это время безумно хочется любви. Не так ли?.. Я захлопал глазами, не зная, куда он клонит и что ему отвечать. А он продолжил, все так же не торопясь, пристально глядя мне в глаза: - Красота подобна магии, милый юноша. Ею пленяешься вне зависимости от своего желания. А уж, если и сам желаешь быть плененным, то…Но есть одно маленькое «но». Кроме безумной жажды красоты и любви, есть еще одна жажда – жажда жизни. Ведь вы же хотите жить, г-н Горуа из Прованса? Вопрос прозвучал неожиданно и резко, словно удар хлыста. Я почувствовал, что бледнею. Намек был слишком ясен, но я все-таки предпочел уточнить: - Вы мне угрожаете? - Нет, ну что вы, - улыбка священника сделалась хищной и острой, словно клюв сокола. – Как я могу угрожать оруженосцу великого и могущественного магистра, несравненного и прекрасного г-на Монсегюра? Я просто хочу предупредить на правах доброжелателя: будет лучше, если вы немедленно покинете замок. - Для кого лучше? - Для вас, разумеется. Но… и для него тоже. Вы опаснее для него, чем все заговоры старика Мерлина, вместе взятые. - Я не понимаю. - А не нужно ничего понимать. Вы не должны ничего понимать. Если вам наплевать на свою жизнь, а я по глазам вижу, что наплевать – ничего другого я от вас и не ожидал, то подумайте о монсеньере. Ведь вы же не хотите, чтобы он страдал? - Страдал? - Это в лучшем случае. А в худшем… - Но ведь ангелы не умирают!.. - Они часто бывают низвергнуты – за непослушание и своеволие. Вспомните историю сатаны. Ангелы только тогда непобедимы и всемогущи, если неизменно следуют своему раз и навсегда определенному звездами пути. Шаг вправо, шаг влево – и они сгорают, как звезда от соприкосновения с землей. А чувства – это то же соприкосновение с землей. Это как солнечный свет для вампира. Ангел, вынужденный жить на земле, только притворяется, что ходит по ней. Если же у него возникает желание действительно ходить по ней, то он невольно перестает быть ангелом и приобретает некоторые человеческие черты. В том числе и смертность. - Вы хотите сказать, - холодея, начал я. - Я хочу сказать, что единственное правильное решение для вас – это немедленно уехать прочь. В этом случае орден снабдит вас деньгами и, возможно, купит вам даже какой-нибудь титул. Вы уедете отсюда и сможете начать спокойную и обеспеченную жизнь, скажем, где-нибудь в Руане или Марселе, поближе к морю. Решать вам. Он умолк и выжидающе посмотрел на меня. Ах, лучше бы он сей-час зачитал мне смертный приговор!.. Я не понимал ни слова из того, что он мне говорил, и в то же время какой-то иной, самому мне незнакомой частью мозга я понимал, что он прав, и его совет, нет, его требование не лишено основания. А для меня это смерти подобно. Значит, я должен умереть. - Хорошо, я подумаю, - задушенным голосом, едва разлепив губы, проговорил я. Священник усмехнулся: он прекрасно видел, что твориться у меня на душе, но какое ему было дело до страданий смертного, вынужденного не по своей воле отказаться от надежды на любовь ангела. - Думайте, и поскорее. Меня вы всегда сможете найти в часовне. Я очень надеюсь на ваше благоразумие, г-н Горуа. Он, не торопясь, перекрестил меня, и я, едва сдерживая слезы от-чаяния, прильнул губами к его холодной, как лед, сильной и твердой руке, совершенно не похожей на руку священника. Поднявшись по ступенькам, ведущим в изумрудную башню, я почувствовал странный запах – горький и резкий, раздражающий, но приятный. Неужели мой драгоценный хозяин занимается алхимией? Он не занимался алхимией. Сидя у камина по-турецки на алых подушках, он, откинув голову на пылающую решетку, пил какой-то черный, словно разлитые чернила, напиток из маленькой, как будто выхваченной временем из другого мира, черной фарфоровой чашки с алой розой. Рядом, положив свою огромную голову на колено хозяина, вытянула лапы Флер. Увидев меня, она не зарычала, а только тихонько вздохнула. - Это не ведьмино зелье, не бойтесь, - предупредил мой вопрос граф Монсегюр, кивнув на чашку. – Это всего лишь кофе. Арабский напиток. Я пристрастился к нему, когда путешествовал по Востоку. - И когда вы только успели везде побывать? – удивился я, осторожно присаживаясь на пол напротив него. – Вам, если не ошибаюсь, всего 25 лет. Он выразительно посмотрел на меня. - Ах да! – с горечью спохватился я. – Ангелы ведь умеют управлять временем. - Скажем по-другому: ангелы стоят над временем и вне его. Хотите попробовать? – он протянул мне чашку. У меня не было особого желания пробовать арабскую экзотику, однако к чашке мгновение назад прикасались его губы, и я не стал отказываться. Сделав глоток, я покривился – напиток был горьким и терпким одновременно, он щекотал и обжигал небо странным привкусом незнакомого и далекого Востока. - Гадость ужасная, - сказал я, возвращая чашку. – И как вы это пьете? - К кофе нужно привыкнуть, юноша. Как к «отче наш» каждое утро. Он улыбнулся; огонь в его волосах извивался желтыми лентами, словно живой венок – смертельный венок смертельной стихии. Смертельной для всех, но не для ангелов. - Он угрожал вам? – великий магистр , сделав маленький глоток, посмотрел на меня: сейчас в его глазах не было ни льда, ни жесткости, просто грусть и усталость (о чем он грустил, от чего устал – об этом я никогда не узнаю). - Кто? – не сразу понял я, о чем речь. - Отец Дрие. Вы встретились в саду. - Ах, этот… Мне показалось, что он в большей степени угрожал вам. Юный граф нахмурился. - Этот человек не имеет права мне угрожать. Ни мне, ни вам. Он всего лишь человек. Вы останетесь в замке – таково мое решение, и я не собираюсь его менять только потому, что вы имели несчастье не понравиться г-ну аббату. - Но речь шла о бессмертии. О вашем бессмертии, монсеньор. И о каком-то пути, с которого не имеют права сворачивать ангелы. И еще – как будто я представляю для вас угрозу. Он говорил с таким убеждением, что я почти ему поверил. - Вы говорите о том, в чем ни черта не понимаете! – великий магистр одним глотком допил свой кофе и встал на ноги. – Продолжим разговор в зале для фехтования – я хочу кое-чему научить вас. - Меня? – я с искренним удивлением захлопал глазами. – Вряд ли у меня что-то получится. Нет, конечно, я бы очень хотел хоть немножко двигаться и драться, как вы, но для этого, видимо, нужно быть ангелом. - Вовсе нет, - он вышел на лестницу, я, опомнившись, бросился следом (черт! он всегда перемещался так быстро и неожиданно, что я попросту не поспевал за его движениями). – Приемы и тактику ведения боя я как раз перенял у людей – у тибетских монахов, которые тысячелетиями изучали человеческое тело, его нервы, рефлексы, траекторию его движений. Все это они объединили в науку искусства ведения боя, которая так и называется tula tule – «танцующий танец». - Да, да, - на ходу быстро подхватил я. – Вы дрались так, словно танцевали. Видите, оказывается, у людей тоже можно кое-чему научиться! Он негромко фыркнул, но промолчал. В огромном каменном зале с низкими решетчатыми окнами уже упражнялись человек 10-ть рыцарей. Увидев магистра, они мигом прекратили разминку и, молча отсалютовав ему оружием, преклонили колено перед своим г-ном. Но, кроме почтения, в направленных на него взглядах было столько слепого обожания, что мне сделалось даже как-то неловко. Я впервые задумался том, а что же должен чувствовать он?.. А не душит ли его порою прекрасная оболочка, в которую по чьей-то жестокой прихоти заключена его загадочная, такая непонятная и такая далекая от наших земных страстей, душа?.. - Желаете развлечься, монсеньор? – спросил один из молодых людей. - Да. Принесите бруты. Непривычное слово резануло слух, я с любопытством вытянул шею. Брутами оказались длинные, гладко обтесанные палки, очень похожие на те, которыми простолюдины в деревнях по необходимости заменяли мечи. - Зачем это? Великий магистр закусил губы. - Я никогда не пользуюсь оружием вне боя. Особенно, если дерусь ради забавы со своими людьми. Взяв по шесту в каждую руку, он остановился в центре зала. Остальные сделали то же, заключив его в своеобразное кольцо – видно было, что им не в первый раз приходится развлекать таким образом своего г-на. - Итак, милый юноша, - он не смотрел на меня, но обращался исключительно ко мне. – Искусство боя заключается прежде всего в том, чтобы правильно рассчитать траектории возможных движений тела своего противника (или противников), из тысячи вариантов моментально угадать и выбрать верный вариант и успеть ударить первым. Вот, пожалуй, и все. Остальное – дело техники. Сейчас передо мной 10-ть противников. Как только я ударю брутом об пол, начинайте считать и считайте ровно до 10-ти. Он сжал шесты перед собой по форме креста и на секунду замер, а потом… Звяк!.. И конец его шеста, точно молния, ударив в пол, в ту же секунду взмыл в воздух. Движение было таким резким и неожиданным, что я едва не забыл о том, что от меня требовалось, но, тут же спохватившись, быстро и отчетливо произнес «раз!» Мои губы были еще где-то на букве «з», когда его шест, сделав стремительный полукруг в воздухе, ударил в грудь одного из противников. Два! Новый оборот, взмах и удар. Это напоминало свернувшуюся кольцом в центре зала убийственно прекрасную молнию, которая, вырвавшись на свободу, разлетелась на четко определенное число сверкающих в разряженном воздухе оборотов-ударов. Короче, когда я произнес «10-ть», бой был окончен. Граф Монсе-гюр по-прежнему стоял в центре зала, скрестив бруты. А вокруг него, героически сдерживая «охи» и тихонько потирая ушибленные места, медленно поднимались с пола его противники. - Вот и все, - сказал он и, негромко хлопнув в ладони, объявил: -Спасибо, г-да. Все свободны. Молодые люди снова преклонили колено и поспешно покинули зал – они не желали уходить, но они привыкли к подчинению. «Мужчинами легче управлять», - сказал граф. Пожалуй, в том он прав. - Теперь попробуйте вы, - подождав, пока зал опустеет, великий магистр бросил мне один из шестов. Я с сомнением покосился на брут – он был легким и довольно удобным, но… Не очень-то мне хотелось быть избитым человеком, которого я люблю. - Как хотите, - улыбнулся он. Он опять прочел мои мысли. Интересно, а мысли тех, кто только что покинул зал, а до этого смотрел на него по-собачьи преданными глазами, он тоже успел прочесть?.. -Там нечего читать, юноша, - прежде, чем я успел задать вопрос, ответил он. – Там все понятно даже вам. Это скучно. Но это удобно. - Для вас? - Для меня. Я могу послать этих людей в самое пекло, и они даже не спросят, зачем мне это нужно. Для них смерть не имеет значения. - Ну да, - язвительно заметил я, - для них имеет значение только ваше «Спасибо, г-да»… Вы не просто не любите людей, вы их ни во что не ставите. Ах да, я все время забываю о том, что вы – не человек. По лицу его пробежала тень, он явно хотел сказать что-то, но передумал и негромко, в тон мне повторил: - Да, я – не человек. - Но ведь вас родила женщина! - Это ничего не значит. Вспомните историю с Иисусом. -Иисус, между прочим, в отличие от вас, любил людей – он и умер за эту свою любовь. - Иисус – да. А вы никогда не задумывались, - глаза графа вдруг стали еще больше, потемнели и с пугающей бездонностью заглянули мне в самую душу, - никогда не задумывались, любил ли людей Бог-отец, Бог-творец, Всевышний, Иегова, или как вы там его еще называете? И хотел ли он на самом деле, чтобы Иисус любил этих самых людей?.. И не в наказание ли за свою любовь он был отправлен на Голгофу? - Но… Я почувствовал, как лоб у меня покрывается холодным потом. Эти его слова меня, мягко говоря, обескуражили. -Выходит, по-вашему, что бог жесток и бездушен? - Скорее – равнодушен. Высшая сила не имеет ни знака «плюс», ни знака «минус». Она стоит над всем тем, что люди именуют добром и злом, человечностью, любовью, справедливостью. Она бесстрастна и беспристрастна. Вы спрашиваете, за что я не люблю людей? Я не то, чтобы не люблю их, юноша. Мне просто глубоко наплевать на их существование. Он сказал это быстро и жестко – слишком жестко для того, чтобы я ему поверил. Поспешность, с которой он отвернулся, и едва уловимая нотка горечи в голосе выдали его с головой. - Да вы просто… вы же просто завидуете нам, людям!.. Завидуете безмерно, безбожно и страшно! Его лицо сделалось каменным. - С чего вы взяли? Неужели вы и вправду думаете, что я могу завидовать, скажем, вам с вашими примитивными инстинктами и неповоротливым, словно пьяная лоточница, мозгом?.. Вам, кто через каких-то пару мгновений вечности превратится в тлен? Он бросал эти слова тихо, сквозь зубы, не глядя мне в глаза – с какой-то отчаянной, головокружительной яростью. Яростью пленника, который, сидя в подземелье, от всей души пытается ненавидеть солнце. И с каждым его словом я все шире и шире улыбался. - Зато у нас есть то, чего, по всей видимости, нет у вас, у ангелов. У нас есть душа, и есть сердце. У нас есть желание, и есть возможность любить. Мы можем, не глядя, отдать жизнь за любовь, и очертя голову бросить сердце к ногам того, кого мы любим. А вы, ангелы? Если право выбора для вас – это смерть, а бессмертие у вас – главное жизненное кредо, то разве можете вы любить так же, как мы – самоотверженно, самозабвенно, без оглядки, без сомнений, вопросов и принципов?.. Вот как те мальчишки, которых вы только что угостили палкой, можете отдать жизнь за любовь?.. Ах да, ведь у вас и любви-то нет, одни принципы!.. Хрясь! – и брут, словно соломинка, треснул пополам в его руке. - Не говорите о том, чего не знаете, - глухо сказал он и слегка пошатнулся, так, будто у него внезапно закружилась голова. - Что с вами?! – я моментально остыл и с испугом бросился к нему. - Уберите руки! – он резко и быстро отстранился, словно ожога, избегая моего прикосновения. И через секунду уже более спокойно добавил: - Не судите о том, чего не понимаете. Если бы я не знал, что та-кое любовь, я не знаю, как выглядел бы сейчас этот мир. Возможно, и мира бы никакого не было. Я уже давным-давно должен был сделать то, что давным-давно должен был сделать, но не сделал. И, как вы думаете, что меня удерживает?.. Он швырнул обломки шеста в угол зала и быстро вышел прочь. Я, потрясенный до глубины души, посмотрел ему вслед. Мне стало страшно: было ощущение, будто мне в лицо дохнуло пламя и в мгновение ока выжгло душу. Я вышел в сад. Был вечер, но луна еще не взошла, и деревья в полумраке напоминали огромных черных, замерших в ожидании жертвы пауков. Я шел по аллее, жадно вдыхая сладковатый вечерний воздух, и, как старик Сократ, знал только одно – то, что я ничего не знаю. Позади раздался какой-то шорох. «Наверное, Флер», - подумал я и, обернувшись, получил оглуши-тельный удар по голове, от которого тут же лишился чувств.