Вороны

Их небо тонуло в огне — разрывалось в эпицентре громовых вспышек, треща по ослабевшим швам в клубящихся столпом тьмы тучах: один всплеск силы — и кажется, исчезнет всё вокруг в ярком сиянии наставшей бури конца. Их небо... Небо, под которым жили они столько лет, тлеющими клочками осыпалось вниз, ошмётками подгоревшей синевы обжигая выживающих под ним. Довольно… Довольно существовать столетней войне. Пало, проиграло человечество: отчаяние, пришедшее за усталостью из-за неотступной борьбы, посеяло зёрна мыслей, которых избегали, насколько могли: «А есть ли та реальность, за какую сражаемся мы? Что там, за этими стенами?..». За проклятыми стенами, возведенными на костях тысячи отважных душ и закаленными священной кровью человеческой жизни. Сломить стену — значит, разрушить надгробие безымянных солдат, чьи могилы до сей день отвоёвываются жизнями десятков других смертников, остаться взаперти — рано или поздно дождаться предрешенной смерти в немилосердных объятьях не людей. За что сражаемся мы?.. Зоэ умеет ждать — всю жизнь ждала чего-то послушно, к чему-то стремясь, что-то разрушая, — но боится предположить, сможет ли дождаться развязки, если сознание искажается с каждой прожитой секундой всё чётче, расплывается липким туманом страхов и потайных чувств, вплетается соцветиями дурмана в оставленные догорать на пепелище безумия кусочки раздробленного разума. Зоэ увядала — подслушивая разрывающееся о грудную клетку сердце, потерянная женщина ожидала наступления совершенной тишины. Зоэ умеет ждать. Ривай давно уже находился возле помешанной женщины, «разумные» дни которой мог сосчитать по пальцам, а знает, чувствует — упускает время, ее время, что отсчитала Судьба, придуманная кем-то свыше, на «быть рядом», «поддерживать». Может быть, на «любовь» еще, если один из них пожелает душу другому распотрошить, вытянув наружу то сокровенное, спрятанное от чужих глаз. Он не помнил, как давно это началось: у нее — болезнь, у него — необходимость находиться рядом. Навалилось внезапно, когда слишком поздно заметили: раз! — и жизнь перевернулась, стала разрушаться вместе с угасанием еще одного человека, некогда живее всех живых. Ривай прикован к ней намертво, неосознанно переступив ту черту, когда его стала волновать эта полоумная женщина, жившая своими мирами, в своих мыслях, несерьезная, не красавица даже, но — огненная. Верил ей так же, как в нее, настолько уверен был, что кто-кто, а она — не сломается; знал бы о легкой трещине, разъевшейся чересчур частыми сгибаниями к земле под натиском безысходности, ухватил бы за руку крепко-крепко, а стало поздно: Ханджи бросилась в сторону, увязнув в бездонной пустоте в мгновение — изъян тот обратился чёрной пламенной дырой. Тяжело было поначалу — по два-три срыва за день, крики о том, будто мир людской изжил себя, и попытки изувечить своё тело, — а дальше — привыкаешь. Не в новинку ему, защитнику человечества, безумие видеть да жизнь чужую в руках держать, пытаясь согреть, не упустить. И так тело — в шрамах, крест-накрест покрывающих рубцы от первых сражений, душа — в оковах льда, за последнее время которого в голосе отчего-то больше стало, на сердце — толще. Инстинкт самосохранения. Смотрит на потерянную, целыми днями мотающуюся от стены к стене, женщину и старается за ней не последовать, пускай временами безумно хочется увидеть другой, лишь бы не этот мир, в котором (не)живет. В глазах Ханджи — раскаты грома с побагровевшими искорками на кромке радужки мутно-карих глаз — некогда насыщенно-шоколадных: вечная, бессмысленная борьба оставаться живой отбирала огонек надежды, к завершению печальной истории едва ли не потушив его навек. Зоэ была почти мертва — осталась только бьющееся никчёмным ритмом сердце, наконец, унять. Трудно ли?.. От прежней воительницы — лишь облупившаяся оболочка, сожжённая изнутри погасшим солнцем: Ханджи долгое время жертвовала, ничего не беря взамен. Она была сильной слишком долго. В их комнату Ривай входит осторожно: где-то в глубинках насильно опустошенной души надеется, что увидит ее исцеленной. Она смотрит в окно, не мигая, наблюдает, как молнии разрывают незащищенные небеса, внутри ощущая резкое покалывание, словно бы с оболочки души кусками сдирали цветную обертку — быстро, бесчувственно, — чтобы закрепить на месте отсыревшего полотна новое и заляпать его во всепоглощающую пустоту. Руки греются о чашку чая, не тронутую девичьими губами, — благо, не вино. А ей алкоголя и не нужно — разум и до того достаточно изувечен ядовитым смогом въевшейся в мозг болезни. Зоэ нашептывает что-то обволакивающей тишине тихо-тихо, перебивая резную каёмку фарфора тонкими, в темноте кажущимися серыми, пальцами. Ривай закрывает за собой дверь, и уголки ее губ вздёргиваются в безудержно широкой ухмылке-оскале. — Ривай, ты — наивный ребенок, если думаешь, что можешь что-то изменить. Он делает шаг по направлению к ней — ее пальцы крепче стискивают руками миниатюрную чашку. На киноленте памяти выцветшим калейдоскопом проносятся воспоминания прошедших лет — и уносятся вдаль, размываются застывшие фотоснимки: ее разумно-безумные улыбки, бесшабашные выходки и аномальное поведение. Когда многое рухнуло, за сотню ночей наедине с ней в воспоминаниях осталась лишь тлеющая судьба, распускающаяся по ниткам отдельной жизни, пускай в руках Ривай сжимал всё ещё теплое тело. — Ошибаешься, очкастая. Он знает: она пытается чувствовать, пытается вернуться, иначе бы не видел он под корочкой льда на дне тёмных глаз трепещущуюся лучинку — возможно, это отблеск сумасшествия, для него же — причина приходить к ней раз за разом, наблюдая как она и гаснет, и вспыхивает, не имея возможности отыскать из тысячи путей тот, где обретет покой. Горит ярко, кричит рьяно, улыбается криво с примесью сумасбродства. Капрал, сотню и больше смертей повидав, сердце своё на замок научился закрывать — от греха подальше. И хоронить эмоции на глубине — тоже. Только, обращаясь к ней, в голосе надламывается равнодушие. Не больно…

не больно…

не… больно.

Жизнь посвятил борьбе за чужие души, а одной — самой искристой — позволил безвозвратно ускользнуть. И Ривай сгорал вместе с ней. Ханджи смеется надрывисто и горько — насмехается над его словами уже неоднократно. Потеряла веру во всё и глупую надежду отпустила, благодаря которой знала, зачем ей существовать. Она — не Легион более, так, бельмо на чистом холсте, человек-история, давно не защитница человечества, что продолжало вести столетнюю битву без нее, возложив по округе за свою историю войны простирающие на много миль кладбище, которое невозможно увидать, можно почувствовать — выйти за стены и ощутить: эти травы окроплены кровью, под этими лесами — гниют разломанные кости. Те, кто уходят за стены, роют себе могилы в ветрах, чтобы лечь можно было вместе. — Тебе плевать на людей, ты просто-напросто хочешь добиться этой победы, признай. Наступает наш конец, настоящий конец. Пощечина обжигает кожу, стоит Ханджи едва закончить. Чашка охладевшего чая раскалывается на фарфоровые осколки, осыпается на пол колющей крошкой, — Ривай, схватив за полурасстегнутую рубашку, прижимает Зоэ к стене. В голове — бешенство одно, по венам — плавкая, удушающая ртуть, взбитая поднимающейся с глубин раздражением. Знает, знает же, что… Ханджи растягивает губы в улыбке-разрезе, хищнически запускает ногти под кожу на левом плече, чтобы оставить на белоснежной рубашке мужчины капли скиснувшей, безвкусной крови на память — ладонь в мелкие ранки покрылась, надтреснула, будто бы из нежного хрусталя содеяна. Ривай глядел ей в глаза и видел падающие небеса, почерневшие от гроз и погребального дыма, — такие родные, на которые не раз возводил хмурый взгляд, уходя в очередной поход. Он ненавидел в ней это сильнее всего — отражение его реальности, его образа, в котором досуществовал до теперешних дней, часов, минут. Он не такой, кем был ранее, и она не та, кого он знал — они оба давно не те. — Не мир начал гибнуть, это ты сдалась. Слова жгут ядом — он произносит их более чем уверенно, нарочно намереваясь причинить ей боль: перекрывает дыхание, дабы научилась заново дышать, скручивает сердце в тугие узлы, чтобы заставить биться с желанием вновь. Саморучно, погрузившись по локоть в кромешную тьму, где она обитала отныне, вытягивает ее на бескислородный берег, помогая вспомнить, как раньше жить в мире, где смерти всегда открыты двери. По-другому попросту не умеет: никто не учил, до нее. Глотка бешеной девки разрывается от крика. Ривай чувствует, как пальцы зарываются ему в плоть, пуская под рубашкой кровь. Она кричала что-то о том, что мертва давно надежда в мире, где погибло миллион человек — чьих-то мужей, жен и детей, — где титаны пробираются в ряды легионов, и повторяла неоднократно: Эрен погиб, погиб, погиб — а значит, последняя надежда на разгадку канула в неизвестность вслед за ним… А Ривай сжимал в объятьях сильно, вдавливая осунувшиеся плечи Зоэ в каменистую стену. Очередной приступ. Ничего, справятся и с этим. Зоэ разрывает ему рубашку, метается из стороны в сторону, убивается, дабы до горла ему дотянуться и разодрать на связки и сухожилия. Она — солнце, которому суждено было погаснуть быстрее назначенного времени. Ривай — не спаситель вовсе, но огонь жизни поддерживать умеет. И рядом с ним она продолжала сиять и греть немного успешнее живого трупа. Она зарывается трясущимися ладонями в темные, веющие мылом, локоны, когда он касается губами оголенной кожи на шее, поцелуями ускоряя пульс глухо стучащего сердца под ветвистыми лёгкими. Ханджи умоляет прерывисто прекратить, но позволяет ему уволочь себя на постель. Старая кровать скрипит и прогибается над весом еще одного тела, а на плечи ложатся теплые ладони. Ривай сдергивает с нее свою рубашку, заляпанную пятнами крепкого кофе и засохшей крови, — хочет содрать с тела всё отравляющее, меняющее ее. Зоэ рычит недовольно, сопротивляясь: царапает руки, оставляя вдоль плеч кровоточащие раны. И задыхается… задыхается… Она ведь не идеал женщины совершенно — нос горбинкой, жесткие, ломкие волосы, тело, покрытое россыпью мелких и глубоких рубцов, — но с ней ему легко и необходимо. Она срывает с него маски и, ехидно улыбаясь, надевает их себе на лицо, убегая за дверь в зазеркалье, поглядывая из окна ему в спину с высеченным на зеленым плаще крыльями (не)ее свободы. Он, может, и не вернется, а может, действительно нет надежды, но не позволит единственной, из-за которой продолжает держаться на плаву, покинуть замученный в клетке мир первой. Ривай осознавал простую истину так же отчетливо, как видел раскачивающийся над пропастью мир: если Ханджи шагнет в пустоту, его реальность провалится следом. Он касается изгибов ее ладоней, целуя в порыве и одновременно нежно, проводит рукой по искусно выгибающимся ключицам на призрачной коже и теряется в черноте небрежно распущенных волос. Шепчет на ухо: «Верь, верь мне, борись…» и ночь эту не хочет отпускать. Зоэ старается загнать ненужную, глупую истерику обратно, на самое дно того, что осталось от души за эти годы, но получаются лишь только подрагивающие, обкусанные в кровь губы и зажмуренные глаза, которые лили слезы от переполненной усталости — немало за годы странствия по пустеющим равнинам накопилось. И о чувствах, рвущихся из раскроенной на кровоточащие лоскуты груди, кому-то поведать безудержно хочется. Ривай не умеет любить, как по правилам принято, и любить по-старому не собирается: сжигает старые уставы о чувствах двух людей — ложь всё это — и переписывает законы, к сердцу своему прислушиваясь — оно точнее подскажет и разъяснит, где истина, — пускай заржавел внутри и обет дал не чувствовать, дабы жизнь недолговечную сражениям посвятить. «Знаешь, исцелить некоторые раны в силах иногда одна лишь смерть». Ривай осторожно тянет Ханджи к своей груди, дозволяя ей обхватить себя ладонями и в такой позе замереть. Он докажет ей, как бы она свято не верила словам своим, что выход есть. Нужно только самую малость подождать, смело демонам своим в остекленевшие глаза смотреть, что душу любили выкорчевывать неимоверно болезненно, и отомстить. — Я выиграю для тебя этот мир, я найду дорогу. Только ты не остывай. Она обнажена перед ним и телом, и душой — ладони трепетно, страшась лепестки нежного цветка смять, исследуют остро выгибающиеся лопатки и более не отпустят никогда. Ривай прижимает Зоэ к себе, чтобы сердце его почувствовала своим и оттого загорелась. Он и сам не верил стремительно падающим преградам окрест души своей, но как чувствовать — знал. Не бездушные твари они совсем — надломленные, сокрытые люди, от боли прячущиеся. — Идиот… — Хриплый шепот на выходе, безнадежностью до краёв наполненный. Некоторые шрамы не затягиваются, но заполняются солью — чтобы напоминать о себе, чтобы огородить зарубцовый орган от предстоящих ошибок, потому что боли сильнее этой уже не сыскать. Вздрагивая, покрываясь мурашками озноба, она ровно дышала ему в шею, касаясь тикающего пульса у сонной артерии носом, и загоняла голодных волков в клетку на сегодня, чтобы уснуть покойно. Он — безмолвно сжимал ее в своих объятьях, без слов понимая: это ей сейчас нужнее чего-либо — чувствовать кого-то сильнее себя, — и клялся, что обязательно воротит ее из липкого ада, если даже ни в одном раю не будут они признаны. Судьба вычеркивает из их календаря еще один бесплотный день.