go back to sleep

У Стайлза всю жизнь были проблемы со сном, и по достижению сознательного возраста он начал думать, что это гребанная карма, особенность и отметка свыше: в детстве он ходил во сне, бродил по коридору и кухне, пока его не ловила мама и, что-то сонно шепча, не отводила обратно, чтобы уложить в постель и накрыть полосатым одеялом до подбородка; после смерти мамы Стайлз какое-то время не мог сомкнуть веки без того, чтобы не провалиться в кошмар, где самым ужасным было то, что маму уже не вернуть; а теперь он не должен-не может спать, потому что все вокруг плывет и сменяется яркой картинкой, как в дешевом калейдоскопе. Стайлз считает пальцы и пробует читать надпись с неоновой мигающей вывески - откуда она взялась в полумраке пыльного класса? Калейдоскоп пестрит бликами и меняется снова. Стайлз не должен засыпать. У Стайлза семь пальцев вместо пяти. Неметон совсем не похож на ад, но еще меньше - на рай, и Стайлз, запертый в ловушке внутри своей черепной коробки, пытается поверить в собственные сбивчивые молитвы. Шепот срывается, переходит в хрип, монотонное выпустивыпустивыпусти. Дай мне уйти, пожалуйста, что тебе нужно. Больше всего на свете Стайлзу хочется очнуться и увидеть смешное полосатое одеяло поперек себя. Блестящие буквы разбегаются в стороны, как толпа суетливых восторженных щенков, выпущенных из комнаты, смазываются, стекают, растворяются в ослепительной белизне; вдалеке деревья шуршат листвой. Стайлз почти готов опустить воображаемо сбитые ударами руки и замолчать, перестать издеваться над и без того саднящим от крика горлом. Впусти меня, Стайлз. Сознание мутным стеклом дробится на части, отражает одно и то же в осколках и поблескивает темнотой на краях. Вязкая чернота киселем капает вниз, в ней можно легко испачкаться и не факт, что можно оттереть. Стайлз вовсе не так силен характером, как Эллисон или Скотт. Это они могли рискнуть и остаться относительно прежними, а у Стайлза в голове его личный Неметон и проблемы со сном. Он не мог позволить себе такой роскоши, как добровольная временная смерть, инсценировка жертвоприношения без возможности захлопнуть хлипкую дверь в свой разум. Перед глазами двоится, как будто он захлебывается и тонет, глядя на все сквозь толщу воды и преломляющийся солнечный - лунный? - свет; грязные бинты и мерзкий оскал расслаиваются, пропускают на поверхность лазурную радужку и задумчивую ухмылку тонких губ. Стайлз выныривает на десяток долгих секунд, ловит мокрым ртом воздух, проталкивая его в скрученные огнем легкие. У Питера заинтересованный взгляд и снисходительный прищур - он немного больше лиса, чем Стайлз и ногицунэ вместе взятые. Питер сидит на низком кофейном столике, небрежно подтянув ноги под него, и вылизывает кровавые росчерки с бледных ладоней. Стайлз в изумлении распахивает глаза и снова уходит под воду, существующую только в его воображении. Господи, если ты есть, сделай так, чтобы я оказался в порядке и дома, мысленно твердит Стайлз, уставившись на гору зеркального крошева под ногами. Это все равно, что смотреться в трельяж, поворачивать узкие створки, образуя коридор из самого себя, замыкая собой реальным. Только там он один во множестве отражений, а здесь - нет. Калейдоскоп насмешливо салютует фирменной улыбочкой старшего Хейла и обжигающим языком вдоль узкого запястья. Острый металлический запах забивает чуткий оборотничий нос. Питер - последний, к кому пришел бы Стайлз, но изломанный подросток с глазами, где плещется хаос и бездонный мрак, не тот Стилински, которого знают. Питер выдыхает и ведет губами по подрагивающим длинным пальцам, размазывая красное. Питер - эстет и немножко любитель драматизма. Выпусти меня. За свои неполные семнадцать лет Стайлз никогда не думал, что в определенный момент почувствует себя Алисой в голубеньком коротком платьице. Алисой, которая сидит в лабиринте и разбивает костяшки до ноющих ссадин о бесконечные, уходящие в небо, стены. Неметон не страна чудес. Питер держит его за руки ладонями вверх и негромко о чем-то говорит, а крови все больше, кровь каплями обрушивается на пол и набатом стучит в висках, заливает криво зашнурованные кеды. Стайлз не может прочесть по губам ни слова. Стайлз приходит в себя, расцарапывая неровно остриженными ногтями собственную кожу.