See you tomorrow

       — Увидимся утром, – говорил он каждый вечер, трепетно прижимая к груди. Потому что теплее, потому что так духи ветра не смогут забрать одну из двух душ, переплетенных воедино.        Пак Чанель был слишком взрослым, по мнению Бэкхена. Он читал слишком умные книжки, в которых сам Бэк не мог понять и строчки. Хоть книги и запрещены давным-давно, хоть и сжигаются до сих пор, у них в квартире их столько, что порой кажется, загляни к ним кто-нибудь с проверкой, их двоих сожгли бы также, как белоснежно-белых бумажных птиц с чернильными пятнами на крыльях, что превращаясь в пепел, раз за разом соревнуются меж собой, кто выше к небу унесется и кому посчастливится поймать попутный ветер.        Бэкхен мало читает. Бэкхен боится этого, как и того самого огня, что стремится сжечь даже пепел. Пока ничего не останется. Но Бен любит слушать. Слушать именно Чанеля и его рассказы о том, что опавшие листья совсем как корица на запах и о том, что капли дождя, как вино . Он часами описывает людей, что видел тут или там, наблюдая за ними с каких только ракурсов, сторон, углов, при каждом освещении. О пожилом мужчине, чьи морщины под желтым светом фонаря над головой становились еще глубже. О молодой даме, чья кожа белая, как слоновая кость.        Бэкхен впитывал все без остатка, порой спрашивая, как дождь может быть как вино на вкус и почему именно корица? Не верил, усмехаясь, а на следующий день, гуляя с Чанелем в парке, бегал по шуршащим листьям, удивляясь, насколько силен запах. Настоящий запах корицы, на который он никогда внимания не обращал.        Каждый вечер Чанель рассказывал ему историю за историей в свете голубого ночника, пока Бен не засыпал, убаюканный бархатным голосом. И каждый раз, трепетно прижимая к груди худое тело, он лишь шептал на ухо тихое:        — Увидимся завтра.        А завтра были чай с тостами, золотое море кружащего шелеста за окном и светлый Чанель. Настолько светлый, что Солнце казалось блеклой звездой на фоне такого горячего метеорита.        Вместе с новыми технологиями, новыми законами, порядками, в силу вступили новые вирусные заболевания. Но прогресс настолько был заметен, что вместо врачей по вызову приезжали лишь двое рабочих в форме, что слишком много курили, вставляли трубку машины туда, где вся «гадость» и откачивали ее. Они могут с легкостью в течение получаса сделать полное переливание всей крови. Просто замена. Старый человек с новым океаном по венам и сосудам.        Но то, чем болел Чанель не могли выявить даже самые старые врачи. Никакой «гадости» в нем обнаружено не было. Все симптомы, что имел он, были обычным набором. Это как собирать листья различных деревьев в одну коробку. Сам ты знаешь, что этот лист – принадлежит этому дереву, этот – другому, но в этой куче, в этой жестяной коробке они – ничто. Просто смесь, набор.        Так и Чанель. Он был умирающим гербарием из разноцветных листьев всех видов. Они смешивались, гнили, портились, меняли краски, оттенки, запахи, пока не превращались во что-то темное и совсем не похожее на красоту.        Бэкхен видел, как исчезала эта красота, но в его глазах она отпечаталась настолько точно, что картинки накладывались одна на другую, создавая иллюзию волшебства. Как бестелесный дух ветра с ветвями духа леса на голове, плющом вокруг шеи и запястий. Кем бы ни был Пак Чанель, он навсегда останется защитником от злых духов, прижимая ближе и шепча в губы:        — Увидимся завтра.        Утром, когда Бэкхен просыпается. С кухни уже доносится запах тостов и фруктового чая. Но переступая через порог, он никого там не обнаруживает. Из ванной доносятся плески воды. Не твердым ото сна шагом он доходит до двери, слегка ее приоткрывая. Та предательски скрипит и Чанель оборачивается на него с испуганными глазами, кидает взгляд на ванну, вновь смотря на Бена с теплотой. Бэкхен замечает бледно красные дорожки, утекающие с потоками воды.        Чувство тревоги не дает и капли покоя. Весь день он ходит за Чанелем из комнаты в комнату, словно слепой котенок, всюду следовавший за матерью. Пак замечает это настроение, что тягучими длинными прутьями обвивает вокруг тела, не давая вырваться, и спрашивает, знал ли Бэкхен, что капель от «раздавленной» лужи лишь семь или двадцать три. Тот лишь смотрит удивленно, пожимая плечами.        Начинает смеркаться, и зажигаются фонари, словно факелы, расставленные вдоль дороги, яркие и обжигающие. Чуть моросит дождь, позже и вовсе переходя в ливень, но, накинув тонкие дождевики, они выходят на улицу, считая лужи вдоль дороги. Капель от «раздавленных» подобных не видно вовсе от вина, льющегося с неба, что мешается с золотой корицей, принесенной из парков неугомонным духом.        Но Бэкхену было слишком уж интересно. И непонятно даже ему самому, что именно интереснее: проверить саму теорию семи брызгов или же доказать Чанелю, что все это выдумка. Наверное, все же второе.        Дойдя до станции, где на крытом перроне стояли несколько людей в ожидании поезда, в глаза бросилась большая лужа, что накапала с мелкой дыры.        — Считай, если успеешь! – громко прокричал Бэкхен, с разбега «придавливая» ту самую лужу, разражаясь заливистым смехом.        Дама в очках с толстыми линзами и черной оправой на это лишь покачала головой, на мгновение, отвлекаясь от разговора с маленьким мальчиком, сидящим рядом.        Чанель сосчитать не успевает, но Бен упорно твердит, что капель было больше семи и уж точно двадцати трех. Он соглашается, легко подталкивая парня в сторону дома.        Там все тот же фруктовый чай. Хоть и намешано в большой жестянке порядка десяти вкусов, Бэкхену всегда попадается один и тот же.        Засыпая под привычный бархат монолога, он кутается глубже в одеяло, спасаясь от колкого холода.        — Увидимся завтра...        Бен проснулся раньше обычного и почувствовал себя настолько непривычно. Стало вдруг слишком пусто без грохота на кухне, запаха тостов оттуда же. Но скользнуть боковым зрением чуть ниже, и видны очертания Чанеля. Ото сна различаются лишь черные, как только разведенная тушь волосы на белоснежной подушке, но повернувшись, взору открывается более неприятная картина. На фоне тех же черных волос лицо, кажется, побелело на несколько оттенков сразу, дыхание учащенное, от чего грудная клетка ходит ходуном. Не думая, Бэкхен срывается к телефону и просит приехать врача, забрать Чанеля в больницу. Туда, где имеется хоть какой-то шанс на спасение.        Подлетев к кровати, он осторожно, будто боясь разбить, касается чужой щеки, отмечая насколько та холодная. Холодная и бледная. Как та слоновая кость, неуместно сравнивает он. Чанель от прикосновения просыпается, хриплым голосом прося воды. Осушив стакан, вновь падает всем телом на кровать, кажется, разбиваясь на части, как те всплески от луж.        Машина приезжает лишь через пятнадцать минут. Они пытаются хоть что-то сделать, но узнав Чанеля, даже не предпринимают попытки чего-либо, лениво закуривая сигарету. Чанеля и так все давно знали, как неизлечимого парня.        — Да сделайте же хоть что-то! – кричит Бен, мертвой хваткой вцепляясь в чужую руку. Та лишь выскальзывает из-под пальцев, будто это не стоило и доли силы.        Сам же Бэкхен, обессиленный, складывает голову на колени, пытаясь прикрыться от всего, что вокруг руками.        Он долго ждет, сидя под дверьми, когда выйдет хоть кто-то и скажет, что все обошлось, у них получилось, все теперь будет хорошо. Но с каждой минутой, что тянется, как растопленная карамель, ему начинает казаться, что никто и ничем там не занимается. Просто сидят и привычно курят, убивая время, мол, мы сделали все, что было в наших силах. Но ближайшие три часа не происходит ничего даже близкого к этому, пока из-за дверей не выходит слишком уставший и ленивый на вид человек в белом, запачканном в некоторых местах халате, говоря все те же слова, что прокручивал в голове Бэкхен.        — Мы сделали все, что смогли, – и больше ни слова. Никакого сожаления или поддержки. Просто уходи, этот человек не подвергается восстановлению.        Бэкхен не хочет верить в правду. Он все еще не в глубине души, а прямо на ее поверхности надеется, что все это сон, которые ему так редко снились. Хочется верить, что его защитник сейчас выйдет живой и здоровый и, обхватив своими большими руками, убаюкает под покачивание из стороны в сторону и тихий бархат.        — Увидимся ли завтра?...