Любовь с доставкой на дом.

Спустя какое-то время Чимин научился оставаться на ночь и занимать краешек кровати, сворачиваясь калачиком. Хосок наблюдает за ним, но не прикасается, будит на работу легким поцелуем в щеку, провожает, а после садится творить, о чем думается. Вдохновения так много, что оно просачивается лишь малыми каплями через старые преграды. Хосок чувствует тягучую усталость. Вечером Чимин залетает развеселый и шумный, тащит Хосока на вечеринку в местном баре и говорит, что пора встряхнуться и развеяться. Никто не против. Так много народу, что душно до капелек на коже. Приходится плотно соприкасаться, дышать пламенными рваными вздохами на ухо. Хосок чувствует себя превосходно, он раскован и без стыда касается ладонями талии Чимина, скользит ниже, к пояснице, и притягивает его. Живот к животу, тесно. Чим вскидывает подбородок, упирается глазами в хмельной туман, глотает комок в горле и невольно приоткрывает губы. У них нет секретов, у них острое желание, разогревающееся ниже пупка. Нет и шага для отступления. Хосок склоняется и останавливается в нескольких миллиметрах от губ Чима, впитывает его взглядом. Музыка льется вибрациями по телам. - Чимин-а… Чим прикусывает губу и подается вперед, но Хосок дразнит его и ухмыляется. - Х-хён, - обижается Чим обхватывая его шею руками. – Пожалуйста… На самом деле, он просит не продолжения банкета, а того, чтобы они поскорее отсюда ушли, предались впервые тому, что так дурманит воображение вот уже целых два месяца. Чима берут за руку, отводят в такой знакомый дом, но тут все еще жарко, как будто они принесли атмосферу с собой и пустили облаком по полу. Чимин стеснялся недолго. Как только Хосок вжал его в стену и накрыл губы поцелуем, страх испарился. Чим так и хотел. Наедине и максимально близко, чтобы измерить температуру Хосока пальцами, прочувствовать его, доверив самое ценное. Мыча в поцелуй, Чимин стягивает с Хосока майку, но тот не поддается, а рвет на нем рубашку, изголодавшись по чужому-своему, никогда ему не принадлежавшему. Похититель лета. Бессовестный почтальон. Не разрывая объятий, они исследуют друг друга губами. Хосок прижимается, трет ладонью твердеющий пах младшего, оставляет засосы над ключицами. Чим жалобно стонет, у него подгибаются ноги, становится нечем дышать, нет сил противиться. Хосок подхватывает его под колени, приподнимает и усаживает на талию, позволяет щиколоткам Чима скреститься за своей спиной, жадно целует. - Х…хорошо, - хрипло вздыхает Чимин, высасывая из Хосока последнее терпение. Его немедленно хочется взять прямо в коридоре. Старший сжимает руками тугие ягодицы и тащит Чимина в спальню, осторожно укладывает на кровать и льнет к его ширинке, избавляет от джинсов и слышит, как Чим облизывает губы, зовет его по имени. Последний рубеж из одежды пройден, дальше – священная нагота, красивая в таинственной полутьме комнаты. И вновь губы Чима, уже припухшие, горячие, его язык и невыносимая соблазнительность, соски и мягкая впадинка от груди до крепкого живота, пупок и скользкий от смазки член. Чимин вздрагивает, когда тонкие пальцы Хосока трепетно плывут по внутренней стороне бедер, а губы мажут по головке сверху-вниз. Чим рисует на простыни складки, выгибается и тонко стонет. Хосок откуда-то знает, что следует дальше, заглатывает. Необъяснимая теплота, осколочная дрожь. Чим путает волосы старшего и движется навстречу, рычит, что-то из себя строит. Потом Хосок прерывается, шумно целует, и Чимин облизывает его кадык, грудь и берется ладонью за пульсирующую твердость, читает растерянность и блаженство. Он показывает, на что способен, и Хосок хвалит его несдержанными вздохами. Чимина отталкивают на подушки, в воздух летят перья. Хосок широко раздвигает ему ноги, подсовывает под поясницу скрученное одеяло и припадает губами к открывшейся мышце. Чим надрывно стонет и со стыда кусает собственные пальцы, сгибает ступни. Горячий язык Хосока проталкивается внутрь, затем путь к расслаблению ищут его пальцы. Чимин хрипит и умоляет поторопиться. Последняя разумная выходка пахнет сандаловым маслом и холодком. А дальше Чимин заходится в беззвучном вскрике и тянет к себе Хосока, чтобы не было так больно. Но чем ближе, тем глубже. Хосок целует его, утешает и движется медленно-медленно, упираясь в матрас руками. Чим весь трясется и, стирая выступившие слезы, шепчет: «Все нормально, продолжай». Грудь ходит ходуном, сердце вот-вот выпрыгнет, но Чим упорствует, жаждет получить всего Хосока, осмеливается смотреть ему в глаза с призывом. Но получается другое чувство. Становится еще жарче. Это странно – ощущать его в себе и массировать ногтями плечи, чтобы не забывался, странно любить его и хотеть отобрать у Сеула, журналов и прочей ерунды. Хочется быть нужным ему, приносить газеты, пить с ним кофе, смеяться и целовать, сидя на коленях или любуясь заходом солнца. Все просто и очень сложно. - А…! – Чимин жмурится, выгибаясь, потому что Хосок берет его удовольствие в свою руку, потому что ускоряется. Толчки сильные и резкие, у Чимина в глотке полымя и сухо во рту, космическая беспредельность, не высказать словами. Затылок взмок, на простыне пятнышки, на коже липкая роса. Хоуп садится и поднимает Чима, не прерывая связи, обнимает и чувствует его дикое сердцебиение, его влекущую тесноту. Божественно. Глубоко для первого раза. У Чима на обратной стороне век рисуются разорванные ошметки из цветных заплаток, он сильно прижимается к Хосоку, будто прося пощады, пробует помочь, но вскоре совсем теряется, летит куда-то вниз, кусает Хосока за ухо и шею, как бесноватый зверек, а потом хватает воздух ртом и содрогается от макушки до пят. Хосок предполагал, что успеет, но не смог оттолкнуть от себя Чимина, поэтому он стонет и видит на его лице растерянность. Там, внизу, непередаваемое тепло, оставшееся почти подарком. - Хосок хён? – Чим часто дышит, ластясь к нему. - М? - Я люблю тебя. Как можно не любить его в ответ? Хосок окончательно со всем определился.