Мельница

Гул предстоящего ненастья уже докатился до моих опаленных в далеком пожаре ушей, навевая мысли о прошлом, о суете, о мерности бесконечных циклов. Я сбежал, конечно. Кто бы мог так долго протянуть в этом мерзком обществе пустых мясных оболочек? Нет-нет, явно не я, не старая рохля, способная лишь жутко ворчать, со свистом опустошать ингалятор и пинать древнего Рэнти, черного барана. Десять облачных, дурно пахнущих овечек столпилось возле кустика шиповника, намереваясь пригнуть его к земле. Рэнти тут же, гордо и независимо вскинув большую голову, наблюдал за небом. А небесный лик все хмурился и хмурился, пожирая тучами кровавый закат. Как мясник, он пачкал свое воздушное и давно не стиранное одеяние, ставя подтеки в ничто. А звериный рык, отличая радостную погоду от полуобезумевшего страдания природы, стеснял грудную клетку всего живого. Напряжение шумно росло, даже в глуповатых движениях овец чувствовался угнетающий страх. Погоня началась. Птичка, трепетно размахивая маленькими крылышками, взвилась от поля, зовя с собой сородичей. Около пятнадцати крошек взметнулись вслед. Надвигавшееся творение ада с ленцой передвигалось к моему месту обитания, к моему стаду, к моей душе. Секунда затишья вывернула глаз у одной из моих овец - Нэтси заблеяла и мгновенно показала мне белок глазного яблока; безумие погнало ее к реке. Я задул в призывной рожок: звук утонул в громыхании небесного железного сердца. Первая молния попала в железный столб, приковывавший Рэнти вместе с веревкой в кольцах к месту. На секунду гордый взгляд прожег мне разум, затем баран молча упал: из висков шел дым. Дрожащей рукой я стер слюну с пересохших губ и приложился к ингалятору - новые силы хлынули в меня, обрекая действовать быстро. Овцы понеслись к загону. Я медленно направился следом, тупиково соображая. В любой момент молния могла поразить меня в крест на шее, но это нисколько не торопило. Дождь ледяными потоками скатывался под рубашку, намочил штаны до состояния "хоть выжимай", приклеил седые волосы к черепу... я стал насвистывать приевшуюся песенку, услышанную лет пятьдесят назад в каком-то кабаке. Стали выплывать непрошеные воспоминания, музыка, телодвижения, подсознательный танец. В голову ударил дым, но глаза его не увидели: это из прошлого. Пожар в том самом кабаке. Спаслось два человека из пятидесяти трех. Я и Скарлет. Что же может помнить о своей жене семидесятипятилетний старикашка, проведший восемь лет с вонючими овцами и кудахтучущими несушками? Наверное, это веснушки. Прекрасные рыжие подпалины на белой коже, порой отливающей зеленью из-за долгого сидения в непроветриваемом помещении. Серо-голубые глаза, мертвенно-презренный свет в них, и осколочек искры добротного огня. Огня любви. Сколько раз эти маленькие айсберги отражали звезды, сколько раз мне улыбалось это отравленное темнотой лицо? Ох, годы, годы.. Как говорится, "любовь прошла, завяли помидоры", так и со мной случилось. Но, вроде, я еще люблю ее... тем не менее, я сейчас жил в пустынном месте со своим стадом овец, курятником и трухлявой рабочей мельницей. Которая, впрочем, досталась мне совершенно бесплатно. Однажды вечером, в пустынном городке я повстречал бродягу Шонни, который играл, сидя на заборе. Кажется, его гитара была в паутине, а волосы кишели вшами, но я подошел и протянул бутылку виски. Отборный плевок полетел мне в глаз; так началась наша дружба. Разговор свел наши полупустынные молодые умы, ноги повлекли к реке под названием... к черту географию, она - Красный Крюк. Почему? Вендиго его знает, с чего так сталось... Цвет воды поражал своей кровавостью, вокруг бродило множество страшных легенд о серийных убийцах, оборотнях, ведьмах, обезглавливающих детей. Но, как всю жизнь я считал, что люди - монстры, самые ужасные и неповторимые, так и считаю по сей день. Ведь кто это все придумал? Куски мяса с кучей костей и огоньком души в глазах. С проблемой сути человечности. Впрочем, немного таким "человекопатом" был и Шонни - тот плохой, этот плохой, а вот я хороший, главный и человечный, с сердцем ангела и медом на губах... Вот с такими мыслями и разговорами мы дошли до берега Красного Крюка, едва не съехав на мокрой глине в буйный поток. Шонни подвыпил. Как сейчас помню эту ночь. Тысячи огоньков на противоположном берегу, дерево ивы, скрипевшее под напором окровавленной, но черной в темноте, воды, сухой кашель Шонни, тяжелая гитара в моих руках... воспоминание о жене, ждущей дома. Точнее, в съемной квартире, без отопления и воды. Маленькая трехцветная кошечка Фасси, готовая вот-вот родить у нас на крыльце. Мысли о крошечных пищащих комочках согрели меня больше, чем стакан скотча. Вот таким разнеженным романтиком я был! Не то, что на преклоне вечных лет... - Посмотри на небо, Стив; ты видишь голубку? Мой взгляд скользнул по дрожащей, запачканной углем руке и устремился к небу, где россыпью висели звезды. Множество комбинаций, как в музыке, как в игре в шашки, как в жизни... это она и была. Старушка жизнь. Голубку я не приметил, но увидел диск луны - чистый и таинственный, шепчущий тайны, песнь галактик. Я смотрел долго и внимательно, растворяясь, улетая в вечную концентрацию бесконечности. Даже шея затекла. Гитара давно выпала из рук на прохладную траву; Шонни что-то пьяняще бренчал, убаюкивая все вокруг. И меня. Зевота одолела организм: ночной мотылек залетел в рот и капкан зубов автоматически захлопнулся. Я прожевал. - Сти-и-ив, пора тебе домой, ласточка... Шонни икнул слишком громко. До сих пор жалею о том, что тогда напоил этого доброго малого... но совесть иногда засыпает у людей. Мы же не вечны! От мыслей я уже очнулся сидя на стоге сена в сарае с овцами. Под крышей, в "окошке" для света и воздуха, бушевала стихия. Точнее, маленький ее кусочек, но настолько внушительный, что взгляд оторвать было страшно. Ветер, ливень, дикий вой и перестрелка неба с землей. Серость и сырость. Холод пронизывал меня до костей. Но я наблюдал эту естественную войну, ожидая ее конца. Вдруг, дыхание со свистом перехватило. Ингалятор помог мгновенно, но, к моему ужасу - опустел. Даже дождь закончился. На трясущихся ногах, весь мокрый и заледенелый, я вышел из сарая и, утопая в грязи, направился к мельнице. О, как она прекрасна, как сказочно красива и стара!.. Капельки со звоном срывались с "крыльев", сверкая на выглянувшем солнце. Местами деревянная часть прогнила, чего-то не хватало, казалось, она упадет от любого дуновения. Так похожая на меня. Дрожащей рукой я притронулся к "крылу" и запустил остановившийся процесс с еще большей силой - скрип бил по ушам, но для меня это была музыка богов, которой я наслаждался все время, которое проводил с ней. На секунду мои легкие заполнились прохладным воздухом: я с шумом вздохнул и ощутил крылья за спиной. Какой чистотой обладает разум в момент очищения природы, и, как у всех верующих «в момент очищения святого духа». Я чувствовал себя младенцем Иисусом, когда мать, а в моем случае мельница, склонилась над ним, и любящим взором младенческие глаза мутно разглядывают родные очертания, пытаясь запомнить нечто совершенно новое в еще не испорченном детском мозгу, в котором нет ни понятий, ни стереотипов, ни иллюзий… лишь чистота и непорочность. Каменный остов не очень крепкого сооружения порос зеленовато-желтым мхом, в расселинках, в маленьких и неприметных, иногда вырастали синеватые грибы. У самого основания мельницы, возле входа в нее, под ступеньками, каким-то неизвестным мне действом природы или человека, было пробито отверстие, из которого лилась вода: крохотная ленточка реки. Я подошел и присел на корточки – как ни странно, за все восемь лет «работы» вода не текла. Возможно, произошел обвал или птица свила гнездо на устье этой крохи, но мне стало грустно. Будто жизнь оборвалась. Маленький мирок рухнул из-за катаклизма в большом, более совершенном мироздании. Хотя, кто знает, может, есть миры и лучше. После смерти, например. Тот же рай или ад… они чем-то более интересны и комфортны по структуре. Там ангелы в одеждах, сотканных из света, а там черти с вилами и секирами за спиной. И люди беззащитны перед теми и другими, как ни крути. Порви струнку – от звукового диссонанса могут порваться и другие, и все… вселенная рухнет. Но мне нужно заняться более важным делом – проверить целостность мельницы изнутри. Тишина, покой, сырость, паутина. Мельница успокаивала меня и вгоняла в состояние прекрасных мыслей о высшем, о тёплой постели, о мягких лапках кошек… вся мука на мукомольном аппарате отсырела и покрылась плесенью; я собрал все в мешок и отставил в угол, а сам сел на верхнюю ступеньку лицом к темноте. Вдохнул, глубоко и уверенно. Сырость густым и пыльным потоком внедрилась в легкие, кажется, я почувствовал, как астма шелохнулась. Закрыл глаза. Визг тормозов и глухой удар. Боль в мозгу, нога чуть не отлетела. Открыл глаза – темнота, затем оранжевые и желтые точки, вальс точек, дальше – фигуры. Очертания. Тревожно стучало, гудело в голове; рядом расползлось что-то склизкое и мягкое, но еще теплое. Проморгался. Шубка голубовато-серого цвета, непонятное пушистое пятно, множество странных блестящих в свете фонаря кусков вокруг… Болт? Да, это был он. Милый пёсик, что повстречался нам по пути ко мне домой. Увязался и тыкался мне в ладонь холодным, влажным носиком… «А давай… а давай назовём его… Б… Бо-о-олт!» - Шонни залился пьяным смехом. Пёс залаял и стал радостно нарезать круги вокруг нас, погнал кошку и попытался выхватить из рук бродяги гитару. Но Шонни погрозил тому угольным пальцем и Болт присмирел. Дальше мы шли через мостовую, пустую и тихую, под чутким взором света из окон в соседних домах. Узкий проулок, Еще один… Болт почему-то жался ко мне, жалобно скуля, словно предчувствуя беду. Хоть был далеко не маленьким – такой же бродяга, как и Шонни, но мускулистый, с красивой, средней длины серовато-голубой шерстью, желто-карими глазами, висячими ушами и длинным, сносящим детей, хвостом. Клыки демона, взгляд волка. Но добродушное поведение и милые зевки Болта делали его прекрасным, созидательным существом, достойным моего уважения. Вскоре большая дорога растянулась перед нами. Ни одной машины, звук погиб под дневными колесами, ночь тиха и спокойна. Болт осторожно пошел впереди Шонни, дотрагиваясь хвостом до его руки: в другой у бродяги болталась гитара. Я поплелся следом, впитывая энергию окружавшего меня пространства. Странный звон внезапно поднялся от земли; прислушался. Вроде, ничего. Только Болт странно и громко тявкнул, резко обернулся и в упор смотрел на Шонни. Я тоже обратил внимание. Бродяга остановился, на освещенную уличными фонарями дорогу что-то капало, потом полилось тонкой струйкой. Мои зомбированные движения направили меня к другу, я заглянул к нему в лицо… пена и кровь. Лицо пузырилось, словно стекало с привычного места, а моё время остановилось, всё перестало существовать. Только Шонни. И его внезапная болезнь. Шум приближался, но я не обращал внимания, а пытался вместе с Болтом стащить Шонни с дороги. Тот- упорно сопротивлялся, пытался кричать, но пена залилась ему в глотку, он задыхался. Лишь мольба в глазах. Пёс предостерегающе тявкнул: опасность слишком близко. Я вновь отмахнулся. Шонни. После того, как я признал в кучке меха Болта, мой взгляд истерично стал искать Шонни. Переставив руку чуть назад, чтобы подняться, с криком упал. Кровь. Я отполз от места аварии на дороге и поднялся. Отбежал на тротуар. Обернулся. Тело лежало, раскинув руки, голова, видимо, отломалась. Гитара валялась неподалёку. Небольшой фургон стоял, помигивая фарами, оттуда доносился вой и визг. Я молча постоял и лишь губами прошептал молитву. Было слышно, что какие-то люди из соседствующих с дорогой домов сонно подтягиваются к происшествию; мой мозг приказал убраться. В последний раз кинув взгляд на своих друзей-однодневок, я как можно быстрее направился к жене. Домой. Закрыв за собой входную дверь, я прислонился к ней спиной и начал дрожать. Сознание вырывало из памяти яркие картинки: знакомство с Шонни, Красный Крюк, съеденный мотылёк, разговор о мельнице, Болт, авария… разговор о мельнице. Рукой я протёр со лба пот, и, шатаясь, вошёл в гостиную. Диван, как нельзя кстати был постелен. Не задумываясь, плюхнулся на него. Испуганный крик заставил меня подскочить и упасть на пол: нога оказалась сломана. По голове пришлись не сильные удары, непонятная ругань гудела в ушах, но такой знакомый голос это был, что я поднял глаза и невольно улыбнулся. Сел-то на жену! - Стивен, где ты был, эгоиста кусок? Надутые губки, обиженный взгляд и испуганная нотка в голосе. Холодном, как лёд. - Да так, гулял до Красного Крюка, проветривался… а как наша Фасси? - Наша? Ты издеваешься?! Теперь испуганно смотрел я: неужели она отправилась к Голубке на небесах?.. Сколько сегодня смертей должен я перенести? - Да там твоя Фасси, на коврике в углу… с котятами. Окотилась. На радостях я хотел подскочить и как можно быстрее взглянуть на «комки счастья», но сломанная нога уложила меня на место. Скарлет обеспокоенно склонилась над моей бедой, и, ничего не спросив, отошла на несколько минут. Я стал прислушиваться к звукам дома: часы тикают мерно, слышен тихий писк котят, где-то в другой комнате копошиться красавица Скарлет… а за несколькими переулками люди разбираются с аварией, с трупом, никому не нужной гитарой – не побренчит на ней Шонни, не заработает на еду и выпивку. А Болт? Ни в чём не виноватый добродушный пёс со взглядом волка… Тысячелетия пройдут, годы, минуты – всё равно никто не узнает о них, не поплачет. Перед моим взглядом представилась картина: мой размозжённый труп на дороге, ночь, Шонни и Болт стоят на обочине; пёс отчаянно скулит и прижимается к выжившему бродяге. Водитель истерично орёт, рвет на голове волосы и несёт поротую чушь. Днём Скарлет узнаёт об аварии, идёт на опознание. Третий день – похороны. Торжественная церемония. Белые астры, черные розы, красные ленты, с вышитыми на них словами прощания… все так плохо и величественно, даже дух захватывает. В черном платье, с шерстяной шалью на плечах стоит моя Скарлет, рядом, в обнимку со старой гитарой – Шонни. Сидит понуривший мордочку Болт, возможно, даже собачьи слезы стекают у него по щекам, он причмокивает и слизывает солёную водицу. Священник читает молитву, со злым и изнурённым лицом выговаривая каждый слог. За работу платят всегда мало, да и никчемная она, отпевать незнакомых людей… Но вот, самый важный момент настал – гроб закрывают, защелкивают и спускают в яму. Могилу. Вой Скарлет, молчаливое созидание Шонни. Беспокойный скулёж Болта. Идут года, меня все забыли, трава давно уничтожила надписи, на мемориал никто не ходит… От этих мыслей у меня возникла сперва горделивая улыбка, затем что-то в голове щёлкнуло и выкатилась слеза. Всё же, умирать плохо! Внезапная боль отвлекла меня: Скарлет химичила с ногой. Я закусил губу и наблюдал выступившие перед взглядом красные и чёрные точки, отплясывающие лихую свистопляску прямо на моих глазных колбочках. На улице совсем всё стихло, ни вдалеке, ни под окном ничего слышно не было, лишь тихо попискивали котята в углу и тикали без остановки часы. Благоговейно. - Всё, можешь идти смотреть своих пискунов. Только облокотись на меня, утром к хирургу. Я радостным усилием поднялся, положил руку на плечи Скарлет и, прыгая на одной ноге, направился к углу, где произошло совсем недавно таинство госпожи Жизни. Фасси встретила меня недоверчивым жёлтым взглядом, но подпустила поближе. Её трехцветные бока заметно поубавили в ширине, а хвост чуть дёргался, будто сбрасывая напряжение кошечки. Я присмотрелся: три крошки-комка еле заметно шевелились, поминутно попискивая от радости. Они сосали молоко. - Стив… Стивен. Ты хочешь, чтобы у нас были такие же, но человеческие крошечки? Я резко обернулся и пристально посмотрел в глаза своей жены. Лёд. Он отражал свет свечки в её свободной руке. Лёд глаз без выражения, глубокий, зеленоватый, матовый. Бесчувственный. Но улыбка озарила прекрасное, веснушчатое лицо, делая Скарлет похожую на молодого ангела. Я сам словно осветился изнутри. Такой взгляд, а чувства, чувства… они от сердца. Я открыл глаза. Дождик снова покапывал, но солнце тускло осветило мельницу изнутри, будто пытаясь подарить ей новую жизнь. Когда же я успел упустить мгновения своей молодости, спустив их на глупые капризы, обиды, интриги? Воздух стал тяжелее, сырость гуще. Вспомнил, что ингалятор пуст. Шипом врезалась в память кроха, затем девочка, девушка… взрослая женщина, так и не обретшая семью. Моя дочь, единственная, мой русоволосый и голубоглазый ангел. Не видел её восемь лёт, но помню, какой голос. Когда она была совсем маленькой, да и когда постарше, всё напевала мне песенки… про солнечные лучики и зайчиков на полях. Я тогда ещё не болел астмой, мы сидели на берегу речки и вдыхали мягкий воздух. Скарлет портачила на кухне, у нас жила кошечка Синистра, чёрная, как ночное дымное марево. Обычно охотница до мышей грелась на стульчике во дворе, подставляя тощие бока полуденному солнцу; если поднести руку, то она начинала мурлыкать. Дочурка была от неё в восторге… Однажды, в особенно тёплый день я и дочь сидели у той же речки; это было за неделю до того, как надо было уехать в город. Навсегда. - Пап, а что будет, если мы все умрём? Когда я… засну и не проснусь? Наверное, именно с того момента у меня началась астма. Дыхание перехватило, приступы кашля, глаза заслезились. Синистра, дремавшая на коленях моей дочери, встрепенулась и предупреждающе мяукнула. Я открыл глаза и увидел пустоту. Сперва подумал, что ослеп – но краски стали возвращаться, медленно вливаясь с обратной стороны зрения и пространства. Первое, что увидел – испуганные, почти стеклянные глаза дочки; она трясла меня за плечи. Почему меня тогда так испугал этот вопрос? Десятилетний ребёнок, девочка. Что она могла знать про смерть, её ужасы и вечные терзания? Резким вдохом я поставил на место астму и сел. - Па-а? Тысяча и один ответ крутился на языке, но отвечать страшно. А что, если ребёнок спросит о смысле жизни? Что я отвечу? И что ответил бы сейчас? Панический ужас пробудил меня от очередных воспоминаний. Небо вновь затянулось, дождь тяжёлыми ударами барабанил по всему сущему. Старость – жестокая шутка госпожи Жизни, госпожи презрительной и необыкновенно непредсказуемой. Она так любит выбрасывать сломанные игрушки, особенно – дарить Смерти. А та бережно уносит покорёженные души, печально улыбаясь. Так и со мной будет. Когда-нибудь. В недалёком будущем. Но что, что я ответил ей, ангельской душе? Моя память отказывалась воспроизводить ответ, а в голове щёлкало и щёлкало. Я понимал, что если сейчас же не отправится в город, то мой организм задохнётся. Медленно поднявшись, стряхнув сор с колен – как во сне спустился в грязь. Мельница была за моей спиной, как родина, как последнее пристанище заблудшей души. По пальцам прошло электричество, глотка сжалась в судороге. Горел дымный закат. «Велари… Веларочка… - подумалось мне – Когда умираешь – обретаешь чувство полёта, свободы… обретаешь счастье… Что не скажешь о твоём брате, Альпине. Он в покое уже так давно. И я… и я… Скарлет, Велари, не слышите вы меня… но я люблю вас». Я устало закрыл глаза и замер, не пытаясь вдохнуть. Чувствую предстоящий отдых и лучший полёт в моей жизни.