Девочка, которая хотела счастья

      Теперь я живу с мамой, и этому «теперь» уже около двух недель. Мамочка готовит мне покушать и расстилает постельку, а я так же нежно пытаюсь выпроводить ее домой, потому что слишком сильно нуждаюсь в одиночестве. Чтобы одиночество было в каждом уголке дома, чтобы оно жило, процветало и жрало меня снаружи и изнутри. Мне хочется много плакать и много думать, курить на зло всем и есть очень много чипсов, а мамочка не дает, мамочка бережет меня, будто вчера мне исполнилось 9 (ах, если бы, если бы так). Мамочка восприняла нашу с Димой историю как нечто само собой разумеющееся. Бросив в меня парочку фраз по типу «давно знала, что любит тебя», «ты не смогла его понять», «не расстраивайся, все пройдет», она довольно удалилась спать. Бесчувственная? Нет, обиженная на то, что я столько времени скрывала свои чувства к Билану от нее. «Мне же Дима как сын, ты пойми! Я не могу его не любить, даже если ты его обвиняешь во всех смертных грехах». А я тебе, мама, кто?

***

      Сегодняшний день начался для меня с громкого хлопка: мама куда-то отправилась с утра пораньше и, как всегда, слишком сильно захлопнула входную дверь. Провалявшись еще минут 10, я все-таки заставила себя выползти из постели. Ноги внезапно оказались как будто во льду. Это я коснулась ступнями холодного пола. Поежившись, я закуталась в одеяло и в таком виде протопала к окну. Яркое солнце ослепило меня и заставило зажмурить сонные глаза. Я раздраженно задернула шторы и пробурчала какую-то ерунду на подобие «дерьмо-погода». Яркое солнце и синее небо – дерьмо погода, классно? Это у меня настроение дерьмо, а не погода; и так я встречаю далеко не первое утро. Согревшись, я отбросила одеяло на кровать и отправилась на кухню, посмотреть, чем сегодня будет потчевать меня мама, однако, не нашла там ничего, кроме записки. Удивленно проверив холодильник, я убедилась, что мама, и правда, обделила меня сегодня и не оставила даже кашки. – Ну и лаааадненько, – обиженно протянула я и развернула записку. Я ожидала увидеть на бумаге все, что угодно: пожелание доброго утра и рассказ о том, как мамуля проспала и не успела ничего приготовить, приказание сходить в магазин… все, что только можно, но не эти три слова: «Пора оживать, Поль». Перечитав внезапно пронзительные мамины строчки, я скомкала листик и швырнула на другой конец стола. Мне, ведь по-честному, давно пора не только оживать, мне пора жить, мама. Жить, чтобы радость – в каждом произносимом звуке… Жить, чтобы все расцветало вокруг, а вместе с этим всем и я… Я же для этого родилась. Только как улыбаться, когда вылюбили и вышвырнули? «Зайку бросила хозяйка, под дождем остался зайка». Мама, зайка – это я. Как следует порассуждать о «хозяйке» (противном моем хозяине Ди) мне не удалось: в размышления вмешался назойливый звонок телефона. – Польча!! Ну наконец-то! – родной голос заверещал из трубки. Это Лиза, моя милейшая Лиза, с которой мы прошли все, что только могли пройти девчонки к 29 годам. – Привет, – уныло поздоровалась я, демонстрируя полное нежелание общаться. – Если ты хочешь узнать, почему я не брала трубку, то спешу тебя разочаровать – я как обычно спала и не слышала. Лизы привычно цокнула язычком (и сто процентов закатила глаза). – Ты все еще умираешь? – деловито вопросила она таким тоном, будто бы «умирать» – обычное для меня занятие. – Представь себе! Хотя тебе не представить, тебя же никто не бросал. – Ой, только пусть попробует кто! – оценив подкол, расхохоталась знаменитая в Москве похитительница мужских сердец. – Ну, вот видишь! – я продолжала гундеть, параллельно пытаясь натянуть домашние штаны. – Лиз, ты что-то хотела? Я очень занята… – Пффф! – Лизка зашипела в трубку и самоуверенно продолжила. – Ты опять мне врешь, опять будешь торчать дома с едой! Ну уж нет!!! Собирайся! Твоя мама сказала, что тебе пора выползать. Так что… – Ага, разбежалась! – я озлобленно перебила лучшую подругу и даже удивилась сама себе. – Я буду сидеть дома с едой, и никто мне не запретит. Но разве Лизу было возможно угомонить, если она уже что-то задумала? – Я пле-ва-ла! – четко произнесла королева Елизавета. – Приводи себя в порядок, через 40 минут я жду тебя у твоего же подъезда! – А если… – я решила побороться, но была обречена. – А если «а если…», то пеняй на себя, – безапелляционно заявила Лиза и отключилась.

***

      Четыре часа утомляющего шоппинга – самая лучшая идея Лизы за все время нашего знакомства. Теперь я не гложу себя обидами и идиотскими надеждами, теперь я расстраиваюсь из-за того, что, потусив дома с мамой и едой почти две недели, я нажрала бока и поправилась килограмма на три. Довольная Елизавета, скупившая половину существующих на планете шмоток, и крайне недовольная я (теперь уже своей фигурой). Компания восхитительная! – Лиз, может, не пойдем уже кушать? – горестно попросила я, в тайне даже не надеясь на то, что Лиза смилостивится. – Домой хочется. Ну, конечно! Эта милочка лишь закатила глаза и сильнее схватила меня за руку, таща вдоль бутиков к ресторану. Сверкающие витрины дорогих брендовых магазинов, толпы людей, из которых меня узнавали лишь единицы (и слава богу!) и полное желание раствориться в этом напыщенном великолепии со своим разочарованием и … я даже не знаю, как называть то чувство, которое я испытываю: это не тупая любовь, но и не боль отверженной, не злость, но и готовность простить… это чертова пустота, огромная черная дыра в душе. Что с ней делать, мама, Лиза, кто-нибудь? – О, Лизок? Привет, милая, – внезапно раздалось сзади, заставив меня обернуться, а там… – Дима? Здравствуй, – холодно ответила моя подруга на столь радостное приветствие. Это сукин сын стоял напротив меня как ни в чем не бывало и улыбался во весь рот. Лиза сказала «Дима». В смысле, Дима? Ну, боже, КАК ЖЕ ЭТО ДИМА. Да какого?! Наконец, я ощутила на себе пронзительный взгляд, до боли знакомый, до боли любимый (к черту себе врать – ЛЮБИМЫЙ). – Я подожду тебя в ресторане. Надеюсь, ты до него дойдешь, – недовольно обронила Лиза и исчезла в толпе. Мы остались посреди толпы, а будто бы наедине. Для меня здесь не было никого, кроме нас. А что там «для него» я давно уже не знаю. Дима смотрел на меня виновато, он облизывал губы и корпусом едва заметно подавался вперед, а я… – Не смей прикасаться! – я заорала, что есть мочи, когда заметила, как он тянет ко мне руку. – Никогда не смей меня трогать!! В смысле? Ты хочешь до меня докоснуться? Забудь и отвали навек, я тебя прошу!! Это была вереница каких-то несвязных речей и голос, срывающийся на крик (на какой-то вой, буду честна). На нас оборачивались люди, узнавали, кто-то пытался фотографировать, но мне было до истерики наплевать на каждого. Билан же, однако, не выдержал сего позора. Он изо всех сил схватил меня одной рукой за шею и, прижав мое тело к какой-то витрине, заткнул мне рот ладонью. Я попыталась было задергаться или даже залепить ему между ног, но я маленькая, а он кто? Минута – и я обмякла в Диминых руках. Он подумал, что я просто смирилась и приготовилась к разговору, ведь так? Я же девочка, слааабенькая, я же покричала и успокоилась. Все так же крепко обнимая меня и зажимая рот, Дима затащил меня в какой-то угол посреди торгового центра. Удивительно, но мы оказались одни в этом сборище людей. Нагло поставив меня к стене (еще бы чуток, и я сползла бы этой самой стене) и уставился мне в глаза. А я что? Я же слабенькая? Я и заревела. Мы стояли, прожигая друг друга взглядами, наверное, вечность. Билан зачем-то рассматривал меня, а я смотрела в него, а будто бы и сквозь. Я мочила щеки слезами, а он молчал. Где-то в тайне я хотела, чтобы он обнял меня еще раз (а лучше унес домой на плече, чтобы забыть все, что внезапно испортило мне всю жизнь, а потом я поняла, что забывать придется ЖИЗНЬ в целом, потому что жизнь моя – это чертов моральный урод, и больше никто и ничто). – Послушай! – Билан, наконец, решил мне что-то сказать, а меня затошнило. – А я не слышу, – рявкнула я сквозь откровенные уже рыдания. – Я не буду тебя слушать!!! Я всегда считала, что так говорят только умалишенные идиотки, истерички, которые больше выпендриваются. Мол, почему нельзя выслушать человека, а потом уже уходить… или не уходить? – я подавилась слезами (мне кажется, я тогда подавилась своей душой). – А оказывается, это нормально – не слушать. Потому что насрать уже, понял? Что ты можешь мне сказать? Что ты идиот и не прав? Как ново! Я наплевала сто раз на твои слова, на лбу их себе напиши! Я резко дернулась вперед, но Дима оттолкнул меня обратно. Честно, я уже не осознавала, что происходит. Настолько мерзко мне не было никогда. Звук удара заставил меня очнуться. Ах да, это я залепила своей «любовьке» сильнейшую пощечину. – Идиотка, – прошипел Билан, потирая очевидно горящую щеку. Я довольно кивнула и медленно обошла его, выбираясь из этого странного закоулка в толпу. Обернувшись назад, я увидела не человека. Это были просто глаза: очень странные, будто бы в них был написан текст… «Прости, мол, а что говорить?». – Ничего не говори, просто… Можешь в отношении меня замолчать навсегда? – я бросила эту фразу, испугавшись странного подтекста, но сразу забив на него. Билан как-то вымученно улыбнулся и вдруг ляпнул одно очень странное слово. – Люблю. А меня почти стошнило. – Это Я люблю, – вдруг превратившись в камень, в огромную холодную глыбу, заявила я. – Меня зовут Поля, и это я ЛЮБЛЮ. А ты перепутал слово. Выплюнула это и заревела сильнее, чем когда либо.

***

      К ресторану я бежала как ошпаренная, забыв о людях, которые пялились так, будто я в цирке, о своем лице, на котором потекшей туши было больше, чем самих щек. Из кармана вывалился телефон и рухнул на пол, издав предательский треск. Я остановилась и почему-то именно в эту секунду слезы высохли и стало как-то настолько плевать на все, что со мной происходит. – Девушка! – молодой мужчина уже протягивал мне разбитый айфон, пока я привыкала к себе (той, которой с этой минуты абсолютно на все насрать). Угукнув, я схватила с теплой мужской руки телефон и, даже не поблагодарив, отправилась дальше. – Пелагея, вы очень… хорошая, – парень догнал меня и сделал очень странный комплимент. Я обернулась, вновь продемонстрировав ему всю прелесть моего лица. – И еще очень красивая, – съязвила я и отчего-то не пошла дальше, а осталась стоять как вкопанная перед незнакомцем. Он усмехнулся, а я вдруг почувствовала себя дурой. – Простите, просто… Ну, извините, в общем… Спасибо! – я не нашла нормальных слов. Молодой человек широко улыбнулся и протянул мне листочек, на котором был записан мой же номер телефона. – Что за шутка? – серьезно спросила я, вглядевшись в цифры. – Я думаю, это лежало между телефоном и чехлом и выпало при ударе… – немного растерянно ответил парень. Вот блин! Я же сама записала свой номер на бумажку и вложила ее туда (не знаю, правда, зачем). – Извините еще раз, – я очаровательно (ну, насколько это было возможно в данной ситуации) улыбнулась, но листок не забрала. – Оставьте себе, эээ… – Дима! Меня зовут Дима! – добавил мужчина. Он назвал свое имя, а мне захотелось быстренько умереть, но отчего-то его имя прозвучало как-то… приятно. – Оставьте себе, Дииима! – покорно сказала я. – Это мой номер. Это был очень странный разговор: этот новенький Дима будто заколдовал меня. Мне внезапно захотелось отдать ему все, что у меня есть. – Я позвоню? – спросил он, однако, по тону я поняла, что это был не вопрос. Ничего не ответив, я кивнула и медленно продолжила путь. – Обязательно позвони, Дима! Мне очень надо, – еще раз обернувшись, это сказала не я, это сказало сердце, только вот к какому Диме оно обращалось? Сейчас я войду в ресторан и первым делом побегу умываться. Через несколько минут я выйду из уборной относительно свежая и успокоившаяся, сяду к Лизке за столик и закажу очень много еды. Лиза будет трещать без умолку, специально не напоминая мне о встрече с Биланом, а я буду благодарна ей куда сильнее, чем просто до слез.

***

      По пути домой мне вдруг пришла в голову мысль, которая как-то по-глупому сделала меня счастливой: мама вернулась к себе, а значит, я снова живу одна! Коварно улыбнувшись, я завернула к первому попавшему магазину и направилась за чипсиками и пачкой сигарет. Мне так до боли захотелось накуриться, чтобы никто мне не помешал. Была бы моя воля, я бы налила себе вина, взяла бы сигаретку и уселась бы на подоконник плакать под певицу Макsим и ее «и мне не стыдно закричать о том, что это люююююбовь», но я все же сохранила остатки мозгов, поэтому обойдемся без этой жуткой музыки. Закупившись всякой гадостью, я, наконец, прибыла домой. Поднимаясь на лифте, я упрямо всматривалась в свое отражение в зеркале. Искала там… лицо обиженное, боль вселенскую, а не нашла ничего, кроме маленькой, простенькой девочки. Я дотащилась до квартиры и заметила всунутый под порог конверт. Мне называть имя того, кто его сюда положил? Схватив конверт пальцами, что предательски затряслись, я ввалилась в квартиру. Дежавю. Глупое чувство: оно накрывает тебя с головой. Это все уже было, Дим. Ты уже писал мне, ты уже подкладывал конверт под дверь. Я уже читала и ревела. Тогда мне было чему верить – сейчас не хочется даже видеть знакомый почерк. Помню, в тот раз я бросила все дела и читала твои письменные вопли вот прямо здесь, на полу, у двери. Я тогда тебя очень сильно любила (еще пока сама не понимала, как кого, но любила; всем сердцем, всей душенькой), и сейчас ведь люблю (пока до конца себе не признавшись, а что уж греха таить?). Исполненная обиды, я позволила себе роскошь: спокойно разделась, отнесла на кухню продукты, попила водички, умылась еще раз и только тогда, взяв в руки немного помятый конверт, уселась на диван и приготовилась читать. /на самом деле, я чуть было не сдохла, пока выпендривалась и пыталась доказать самой себе, что мне плевать на это письмо/

***

      Мои глаза расширяются и начинают впитывать текст. Я держу эту чертову бумажку и поглощаю буквы, слоги, слова, изо всех сил пытаясь не реветь. Неожиданно, но желание реветь обусловлено отнюдь не той любовью, которая вновь начала растекаться по телу. Строки отчего-то кажутся мне… наивными? Нет, не то! Бездарными. Димина речь сквозит абсолютной бездарностью настолько, что мне становится даже обидно: не мог постараться, мол. То ли я слишком вредна, то ли Дима отчего-то поглупел. Он набросал мне несколько строк: это будет иметь значение через чертов десяток лет, моя девочка-увлечение, кто готовит тебе обед? я однажды наврал с три короба и ушел, рассекая тьму, нелюбимые тоже дОроги, это я тебе говорю. протестуй, закричи, обманывай, но эмоции тут причем? ты однажды голубкой раненой на мое забралась плечо. я старался ценить мгновения, прикипел, но на время лишь, еще долго ходить в забвении и надеяться, что простишь.* Я пытаюсь читать, вдумываясь, влезая под каждую строчку, ища там что-то особенное, но не нахожу ничего кроме слабого намека на мольбу о прощении. Мне хочется найти в этом искренность, огромный мешок всех самых честных искренностей на свете, и я ищу, буравлю взглядом строки, высасывая из них последние смыслы, а в голове уже давно сложился пазл: эта смешная просьба – не что иное, как плевок, как желание сделать больно, надавать еще сильнее, хотя я не знаю, куда уже еще. Подлое желание напомнить, что я ничерта не свободна, что я давно живу не собой и особенно не в себе. Отвратительная вещь: подчеркнуть, что это ОН победил, что мы будто бы все еще вместе (и это все еще – навсегда), что я никуда не денусь, что я просто баба, любящая и безотказная, что просить о прощении – долго, но успех очевиден. «Поленька, я в забвении, Поленька, я не понят самим собой, Поленька, я попутал все, что только мог, Поленька, я спутал наши с тобой ниточки и завязал один маленький подленький узелок. Давай, я раскаюсь, а ты сама его будешь развязывать?» Он знает мои слабые стороны, он же друг, а я, мать Тереза, всегда помогу страдающему. Я прочитаю все это, поною и позвоню? Мол, Дима, Я ВСЕ ПРОЩУ? Мне есть, что прощать,но "прощалка" давно поломана. Вместе с ней поломан и стержень: Полечка – цветочек без стебелька. Я нервно смеюсь от своей беспомощности (и практически признаю свое поражение). Взгляд падает на нераспечатанную пачку сигарет, а перед глазами – картинки давно забытых деньков: я вспоминаю, как мы с Димой годика два назад сидели на чердаке моей дачи и курили. Совершенно не помню, в честь чего и уж тем более, зачем, но все-таки курили. Мы смеялись над глупой картиночкой и шутя кусали друг друга за плечи. Я потом скинула смской эту картиночку своему тогдашнему хахалю, но он совершенно не заценил, а мы с Димасом ржали в усмерть! Успокоившись, Дима (все тот же мечтатель, повелитель космических пространств и всего самого странного, необычного и "с заворотом")предложил запечатлеть сей милейший момент,и мы сделали самое лучше в моей жизни селфи: я легла ему на грудь, закрыла глаза, и улыбка моя отразила все то добро, что полыхало во мне в тот вечер, а он смотрел на меня как-то сбоку, из под кепки, и крепко обнимал за талию. После этого мы случайно устроили малюсенький пожар, но это уже другая история (или ЧУЖАЯ история). /те чудные мы сейчас бы нас не узнали/ Захлебнувшись воспоминаниями, я абсолютно перехотела читать дальше Димины излияния и когда обнаружила, что им пришел конец, несказанно обрадовалась. Из конверта выпало одинокое фото и печально приземлилось на ковер, изображением вниз. Письмо, фото, зажигалка – и глаза загораются огнем. Я бросаюсь на кухню, ближе к раковине и воде. Мгновение – и слабое пламя охватывает бумагу, вбирая в себе всю отраженную на ней ерунду. Догорает в руках письмо, догорает и фотография (я даже не перевернула ее: мне нечего на ней рассматривать, это может быть только ТА фотография, ТА, где двое слишком иные и слишком чистые). Поливаю «останки» водой из-под крана, а на самом деле только руки обожженные пламенем под струю воды толкаю – все, что горело, сгорело до тла, оставив черные метки на подушечках пальцев. Я прошлое держала в руках до конца, чтобы точно выгорело, чтобы сдохло, исчезло, чтобы… раз и навсегда! И в ту же секунду – смешно до боли в груди от осознания: «Это твое настоящее, Полюшка, прошлым ему не стать». и все, что было общим, отныне обречено гореть я разыгрываю из себя героиню кинофильма, сильную, невозмутимую, ту, что уходит смеясь, все прощая и ни о чем не жалея а на деле я – льдинка, мне нужно, чтоб обогрели я пытаюсь зарыть все, что чувствую туда, где ни за что это больше не отыщу, но остается зарыть лишь себя саму, потому что вся боль – это я я готова убить любого, кто скажет «простишь! ты на это обречена» я готова, ибо чувствую, что он прав потому что такое не кончается горестным «ничем» потому что мы выгорим дотла (дай боже, ты то-же! не мне же одной затухать) мы выгорим и через годы встретимся угольками высмотрим друг друга в толпе и зацелуем друг другу плечи (потому что наши плечи всегда будут нам дороже того, чего бы мы когда-либо не имели КОГО бы мы когда-либо не имели). "Это капельки от вина Это значит опять одна Это тихое "не хочу" Это только не надо надо слез Это только не надо слов Это только в последний раз Это сделает нас огнем Это будет казаться сном Это ты Это я Это не сможет нас уберечь Это будут ожоги встреч Это ты Это я" *