Эпизоды

      У Вилли скоро будет сестричка. Так сказала мама. Кто это — сестрёнка, он ещё точно не знает, но раз будет, значит, нужна.       А пока мама целый день только и делает, что чистит зубы, а когда зубы чистые, гладит живот. Вилли тоже погладил. И свой, и мамин. Живот как живот, правда мамин больше (но мама и сама больше). Папин погладить не получилось, потому что Вилли был схвачен и уложен спать.       А ещё мама много ест! Если раньше она доедала всё то, что оставалось за Вилли, то сейчас, кажется, Вилли приходится доедать всё то, что остаётся после мамы... Поэтому кушать папа себе сейчас сам готовит. Вилли тоже захотел так сделать, но снова был уложен спать.       А ещё эта сестрёнка пинается. Она уже нравится Вилли, потому что он тоже любит пинаться. Будет с кем поиграть в мяч. И защищать маму, потому что вчера мама плакала. Вилли взял свой самый лучший меч (только самые сильные воины могут сражаться этим мощным оружием из чистой магической руды с хорошо сбалансированным клинком, который был создан настоящим мастером!) и отправился в комнату родителей.       Но то, что он увидел сначала его удивило, а потом вынудило бросить меч и присоединиться: мама сидела у папы на коленках, плакала и ела мороженое. Вилли тоже дали ложку мороженого, но потом снова уложили спать. А перед этим похвалили за храбрость и сообщили, что сестрёнка защищать никого не будет, потому что её саму надо будет защищать.       Именно поэтому сейчас Вилли сидит в кладовке и работает над своим ускоряющим клинком Принца (с высоким критическим ударом в сочетании с колоссальной скоростью и титанической прочностью; обладающий неограниченной силой атаки и дополнительными показатели выносливости). Но шаги отца уже приближаются, и Вилли снова будет уложен спать.

***

      Вилли видел, как мама весь день лежала у себя в комнате на спине, раскинув согнутые в коленях ноги; волосы у неё слиплись; ночная рубашка была насквозь мокрой от пота. Но каждый раз, сталкиваясь взглядами с маленьким сынишкой, макушка которого, то и дело, появлялась из-за двери, она старалась улыбнуться, чтобы не напугать сына своим состоянием, но подойти к ней поближе ему всё равно не разрешали.       А потом мама куда-то исчезла, и пока её не было, Вилли было разрешено спать с отцом.       Поначалу Вилли немного испугался, что мамы так долго нет — он уже не первый день терпит поцелуи папы, который неправильно его целует и всё время не туда. Но малыш чувствовал, что его папа чем-то обеспокоен, хоть по-прежнему всегда улыбался и играл с ним (даже утром перестал куда-то уходить), поэтому добровольно подставлял свою мордашку для очередных поцелуев: если папе нужно кого-то целовать, то ладно, так и быть, буду добровольцем, решил он про себя. Но с условием, что только до тех пор, пока мама не придёт.       А вернулась мама так же внезапно, как и ушла. Так ещё с каким-то свёртком в руках. В тот день Вилли целый день сидел на руках у отца, и к ним много приходили и уходили, и каждый заглядывал в свёрток, который мама всё время держала в руках. Задачей Вилли было встречать и провожать гостей, которые несли ему разные сладости, а свёртку — игрушки, тряпки и погремушки.       — Там твоя сестричка, — сообщил папа ему, когда поймал заинтересованный взгляд малыша в сторону матери. — Мы познакомимся с ней, когда все уйдут, хорошо?       Малыш кивнул, с наслаждением облизывая свой шербет.       — Она у вас такая красавица! — восторгалась какая-то тётя, ущипнув Вилли за щёчку. — Как бы не украли, — подмигнула она ему, продолжая делиться с отцом своими ахами и охами.       Но вот все ушли, папа спустил сына на пол, и малыш услышал, как его зовёт мама:       — Родной, иди к нам.       Папа помог Вилли взобраться на большую кровать, на которой уже лежала мама, а рядом с ней — тот самый свёрток. Вилли посмотрел на отца, а потом перевёл взгляд на маму, и чуть помедлив, заглянул между одеяльцами: там лежал крошечный мяукающий комочек. Сидя рядом с ним, Вилли любовался его круглыми пяточками, маленькими ручками и молочно-белой кожей, которая восхитительно пахла.       Мама погладила розовые щёчки и шейку, поцеловала круглый животик, а потом тихо прошептала что-то ей на ушко и, потянувшись, поцеловала сына:       — Это Лиззи. Твоя сестричка, которую нужно защищать.       Вилли осторожно потрогал эту девочку, которая смотрела на него, распахнув свои огромные глаза. Вилли даже показалось, что она ему улыбнулась.       Ну, красавицей назвать трудно, но не страшная, отметил про себя малыш и уже сквозь сон увидел, как убаюканную сестрёнку уложили в её кроватку, а его понесли в его.

***

      Китнисс проснулась от крика, который, казалось, разодрал у неё что-то внутри: это кричал её сын.       Совсем позабыв о необходимых предосторожностях, она резко вскочила с кровати.       — Китнисс, — услышала она голос мужа, который проснулся чуть позже, но не стала оглядываться — с её мальчиком что-то случилось, и она должна ему помочь.       Она поторопилась в комнату своего малыша, но обнаружила его на пороге своей спальни — скрюченного и заплаканного.       — Родной, что случилось? — бережно взяла она его на руки, испытывая одновременно облегчение и жуткий страх: малыш с ней, но что-то произошло.       — Укаали, — всхлипывал он, когда мама передала его в руки подоспевшего отца. — Укаали, — ещё громче заревел он, вспоминая своё горе, чем вызывал смятение чувств у Китнисс: она не понимала, что стряслось, но ей безумно хотелось помочь. — Её укаали! — продолжал свой набат Вилли, указывая на пустую колыбель.       Китнисс облегчённо выдохнула и, безмолвно договорившись с Питом, взяла снова сына на руки и понесла к своей кровати.       — Никто её не украл, родной. Она с нами.       Папа включил свет, от яркой вспышки которого сначала резануло глаза, но, щурясь, малыш убедился, что с сестрёнкой всё в порядке, и она лежит, и копошится в своих многочисленных одеяльцах на кровати родителей. Выпустив из рук свой меч, который он всё это время крепко держал в ладошках, он шмыгнул носом, и лёг рядом с девочкой.       Несколько минут спустя дети спали глубоким сном.       — Знаешь, — начала робко Китнисс, наблюдая за своими детьми, — это хорошо, что Голодных игр больше нет. Теперь я ещё больше понимаю, для кого эта победа. Она для них. Чтобы ни одному из них не пришлось стать добровольцем.