Фа Юнь

Фа Мулан спит в железной клетке, к животу подтянув колено. Ей не снятся магнолий ветки, ей не снятся причины плена, отчий дом, небо цвета ртути, отсечённые цзянем* косы — только сорок отвесных прутьев, разделивших на до и после, разбросавших на чёт и нечет, запятнавших углём и мелом… Завтра утром её размечут на конях, в горло пустят стрелы, искромсают, сожгут, зароют в землю заживо в час азарта — так должны умирать герои… А не ждать ежедневно завтра. Под угрозы отмерян сотый день и сужен в зрачок кошачий… Гунны верят в Луну и Солнце, и ещё — что за чушь! — в удачу, воплощённую в этом теле, — ибо так возвестил Великий… Он зовёт её («в шутку») пэри*. Каждый час он меняет лики — от воркующей нежной птицы до тай-фу*, что бушует в грозы… И лишь мрак, как всегда, сочится из агатов его раскосых, по-тигриному вкруг ступая, плещет в сердце как в стену мола — только прутья её спасают от объятий его тяжёлых. Он спасает её не меньше — от горящей отмщеньем стали, от толпы разъярённых женщин, чьи сыны стынут на перевале под лавины льдяной коростой; от позора мужчин отведать и ещё — одного вопроса, на который не дать ответа… Только сколь ни молить, ни злиться — льву не бегать в шакальей стае. Потому, опустив ресницы, Фа Мулан неизменно знает, наблюдая, как чьи-то нервы снова вывернет ночь наружу: он придёт — тот, прекрасный, первый, полонивший девичью душу, воплощенье живой отваги, избавитель тюрьмы постылой, кто на рисовой был бумаге нарисован ветвями ивы, чьи уста — как в кленовом клее, шёпот — ласковый летний дождик… Фа Мулан спит в железной клетке. И мечтает, чтоб шёл подольше.