Любовью и ненавистью

Я - ржавый гвоздь, что идет на гроба. Я сгожусь судьбине, а не судьбе. Покуда обильны твои хлеба, Зачем я тебе? Борис Слуцкий

Всё началось холодной осенью. Необычайно холодной осенью, насыщенной событиями и встречами, новыми песнями, громкой музыкой в барах и ежевечерними возлияниями в одиночестве – после на редкость бестолкового лета, проведенного в студии в окружении аппаратуры и коллег, смотрящих на тебя воспаленными от бессонницы глазами. За три летних месяца – лишь две песни, которые устроили весь коллектив. За два месяца этой осени – пять новых песен и две недоработанные мелодии, вызвавшие одобрение всей группы и стаффа. …Всё началось много лет назад, когда группа только начала репетировать. Я чувствовал невероятный душевный подъём. Меня окружали люди, отличающиеся от меня мировоззрением, предпочтениями, планами на будущее… Но вместе с тем мы все были настолько похожи, так дополняли друг друга, что наши различия становились менее заметны с каждым днём, хотя каждый помнил об их наличии. Каждый был цельной личностью уже тогда – когда мы были стайкой голодных, тощих почти-взрослых-но-еще-немного-подростков с музыкальными инструментами и отсутствием каких-либо гарантий на будущее. Ты был самым опытным из нас. Обладал железной хваткой. Умел организовать и мотивировать. Знал больше, чем все мы. Ни у кого не возникало сомнений, что именно ты – лидер группы. Я метался между восхищением твоим музыкальным талантом, объёмом знаний и трудолюбием и ненавистью, завистью к тем же качествам. В школе я считался одарённым учеником, которому просто не хватало желания учиться на «отлично». В школе было проще – ты мог свалить всё на нелепую систему образования, которая не даёт настоящим гениям, коим ты, безусловно, являешься, шанс раскрыться, продолжая и дальше стоять на одной ступени с такими же умными-но-ленивыми. С группой всё обстояло иначе. Группа людей, репетирующих в холодных гаражах, питающихся чем бог пошлёт и не имеющих высшего образования, как и образования музыкального, по определению идёт против системы. Крушит и ломает (или хотя бы пытается) ценности современного мира, где всё измеряется деньгами. Размахивает флагами с надписями «Искусство ради искусства». И это – самый честный период в жизни. Самые честные взгляды, слова и музыка. В тебе же изначально было нечто такое, что не соответствовало этому миру. Ты знал цену себе, ты знал цену нашей группе. Таланту Кё, собственному мастерству, упорству Шиньи, непостоянству Тошии, которое помогало нам смотреть на музыку и тексты с разных сторон. И только я, казалось мне, доставляю тебе больше всего неудобств. Именно я больше всех лажаю на репетициях. Именно у меня нет нот, когда они есть у всех. Именно я опять проспал. Именно я заставляю всех перестать играть из-за чудовищной фальши в нотах. Ты никогда не кричал на меня в таких случаях. Ты либо кривился, словно тебе насильно скормили три лимона сразу, либо всем своим видом показывал, как сложно тебе взять себя в руки и разговаривать со мной спокойно. Так, как разговаривают с умственно отсталыми. Это раздражало. Я распалял себя до того, что злые слёзы выступали. Какого чёрта. Какого чёрта у них всё получается так хорошо, а я всем только мешаю. Не возникало никаких сомнений, что именно я первым вылечу из группы. Я занимался больше, чем прочие. Вечерами приезжал в наш репетиционный гараж, играл в одиночестве, стирая пальцы в кровь. До тех пор, пока мозг не отказывался работать. И тогда я ложился спать прямо в кресле, свернувшись клубком. Во сне я слышал те мелодии, которые играл. В основном в моей голове играли песни The Cranberries. Я начинал ненавидеть их, хотя ранее не усомнился бы в своей любви к этой группе. Утром я вставал, чувствуя боль в затекшей спине. Глаза закрывались и чесались. Пальцы болели. И от усталости на репетициях не выдавал ровным счётом ничего, что лидер-сан мог бы счесть приличным звуком. Ты понимал, что я стараюсь. Ты понимал, что для меня вылететь из группы было бы смерти подобно. Но ты постоянно стращал меня этой «заманчивой возможностью». И всё-таки оставался со мной вечерами, мы отрабатывали партии вместе, в редких перерывах пили жиденький дешевый кофе и курили. Постепенно я действительно стал играть практически без косяков, научился определять, какое количество часов мне требуется сверх репетиции, чтобы играть прилично. Твоя помощь уже не требовалась. Но не мог понять, чего же я хочу больше. С одной стороны, моему самолюбию было тесно в рамках «героя второго плана», фона для твоей гитары. Хотелось большего – при тех же усилиях, а порой – и при меньших, однако я понимал, что это невозможно. С другой стороны, мне уже тогда было ясно, что переиграть, переспорить твою гитару – невозможно. Ты был одарён свыше – и мне становилось страшно от предчувствия того, какие шедевры ты способен писать, когда для нас закончится эпоха каверов. Предчувствия и ощущения, пожалуй, всегда были моим коньком. Я искренне пытался полюбить тебя так же, как любил всех остальных членов группы. Но с ними было проще – они играли на других инструментах. Я мог не равняться на них. В случае с тобой всё те же чувства – искреннее восхищение и неподдельная зависть. Когда мы всё-таки перешагнули рубеж и ты стал писать свою музыку, а Кё выдавал потрясающие тексты, я понял, что мне ничего не светит. Что я на редкость бездарен и безнадёжен. Я «засовывал голову в песок»: пил каждый вечер и выдавал идиотские каламбуры на репетициях. Шинья стал всерьёз обижаться на мои шутки. Всю злость на тебя и твою одарённость я вымещал на нём, тем самым пытаясь оставить в душе только светлые чувства по отношению к тебе. Вечерами, сидя в тёмном углу бара, где собирались столь же бедные творческие натуры, я пил и думал о том, насколько я бездарен, уродлив и глуп. … Ты не пытался нравиться никому в группе и заявил об этом прямо, когда было решено, что лидером будешь именно ты. «Отныне все важные для группы решения принимаю я. Если вам что-то не нравится – говорите сразу. Однако не думаю, что ваше недовольство будет иметь какое-то значение, если честно. В конце концов, вы сами выбрали такого лидера». Я чувствовал, что пытаюсь нравиться. Всем. И тебе, в том числе. Своими шутками, бесконечными рассказами о вымышленных и реальных знакомых, с которыми происходили какие-то вымышленные или реальные истории, приглашениями за мой счёт, театральными жестами, которые были неестественны для меня настоящего, но очень подходили к тому мне, что выходил на сцену в прокуренных барах. Я чувствовал это и ненавидел себя ещё сильнее, всматриваясь в твой идеальный, чёрт возьми, профиль и лихорадочно куря одну за одной. Я добровольно превращал свою жизнь в ад, пытаясь измерить её только в двух эмоциях: восхищение и зависть. Зависть и восхищение. Постепенно мы поднимались всё выше. От маленьких сценок и зальчиков – до «приличных по размерам». Мы начали получать неплохие деньги. Понеслось и завертелось. До настоящей известности было ещё далеко, но мы уже держали удачу за хвост. Меня не отпускало чувство, что я – лишний в группе. Что все вокруг талантливы, один я каким-то чудом и обманом подмазался вам, а вы вскоре меня раскусите. Я постоянно отрабатывал новые партии с тобой. Прогонял старые по сто раз. Боялся ошибиться. Оглядываясь назад, я понимаю, что объективно играл хорошо и достойно, однако на тот момент считал, что позорю себя и группу своей игрой. Однажды после концерта мы пили чай в гримёрной. Остывший зелёный чай. Я чувствовал ужасную расслабленность, казавшуюся мне непривычной после долгого напряжения. Когда мы вышли из гримёрки, к нам подошли четыре девушки. Они тараторили о том, насколько им понравилось наше выступление. Что-то дёрнуло меня за язык, и я позвал их в бар неподалёку. Вся группа отправилась туда. Мы пили до закрытия. Смеялись настолько, что я охрип. Один только Кё смотрел на нас со снисходительной улыбкой. Я смутно помню, как мы всей толпой оказались на съёмной квартире Шиньи. Разум прояснился только утром, когда я проснулся на разобранном диване, заботливо укрытый пледом, а вокруг спали люди. Тошия обнимал одну из этих девушек, Кё мирно дремал в уголочке, Шинья спал сбоку от меня. Я максимально тихо вышел из комнаты, стараясь не наступить на спящих на полу девушек, и прошёл на кухню. Ты уже заваривал там чай, терзая пакетик ложкой. Я сел за стол и смотрел на серую муть за стеклом, на однотипные дома… отчего-то стало тоскливо. Ты молча подал мне кружку с кофе и сел напротив, заслонив пейзаж. Ужасно хотелось курить, но сигареты кончились. Возвращаться в комнату, пропитанную винными парами, не хотелось. Тем более не хотелось сновать между спящими в поисках сигарет. - Надо купить поесть что-нибудь. И сигарет. Эти проснутся – им понадобится, - сказал ты и отхлебнул чай. Я молча кивнул. На сборы у нас ушло минут десять. Мы вышли из квартиры и отправились в магазин. Было удивительно пусто – только бабушка выгуливала какую-то пушистую псинку. -Очень спокойный район, тихий, - сказал ты. И я снова молча кивнул. Было что-то умиротворяющее в этом утре. Ни головной боли, что странно, ни каких-либо воспоминаний о конце вечера, что меня тоже устраивало. Мы шли через туманный парк, погрузившись в свои мысли. Я зачем-то стал собирать валяющиеся на траве шишки, набил ими карманы и искал, во что потом кинуться. Ты молча совершал покупки в магазине. Молча расплачивался. Мы молча шли домой. По пути я попытался соорудить из шишек ёжика и вручил получившееся безобразие тебе. Ты усмехнулся: -Я что, на ежа похож? -Ты?.. На кактус какой-нибудь. А то и вовсе на пустыню. Понятия не имею, зачем это сказал. И почему сказал именно это. Но ты, наконец, оторвался от созерцания асфальта и удивлённо посмотрел на меня. -В пустыне, знаешь, красиво. Особенно ночью – звёзды видно… И в то же время, днём там можно умереть от жажды. А ночью – замёрзнуть. Это я говорю как человек, который в пустыне не был, но стихи о ней читал. -Дайске, вот что за чушь ты несёшь? – ты беззлобно пихнул меня в бок. Оставшиеся шишки высыпались из кармана толстовки. Именно этот эпизод я и запомнил как самый счастливый день наших отношений. Меня не терзали сомнения относительно твоего мнения и отношения ко мне. Мне не нужно было ничего – только идти рядом с тобой. * * * За время существования группы мне довелось прочесть немало фанфикшена о наших с тобой отношениях. Многие были уверены, что отношения эти действительно есть. В качестве доказательства предоставлялись фотографии «наших» поцелуев (слава фотошопу!) и впечатления от фансервиса. Отношения были. Действительно. Было три пьяных ночи с Тошией, о которых я помню смутно. Вернее, не помню ничего, кроме того, что это было просто охренительно хорошо и что «Тошия в постели» равнялось «Тошия на сцене», но не имело ничего общего с «Тошия в реальной жизни». Нам тогда здорово помог алкоголь. Чтобы ни одному из нас не было стыдно с утра, я уезжал от него на такси сразу после. Наутро, встречаясь на репетициях, мы продолжали общаться исключительно по-дружески. Однажды он подарил мне портрет, написанный им самим. Я с гитарой. Этот портрет не имел ничего общего с теми забавными карикатурами на всех нас, которые он часто рисовал прямо на репетициях. Было две ночи с Шиньей – и снова на мою пьяную голову. Оба раза он был совершенно трезв. Просто удивительно, что он позволил мне это. Он принимал меня с таким смирением и терпением, что я готов был разрыдаться прямо на нём от осознания того, какая же я всё-таки свинья, вспоминая все жестокие шутки, которые посмел сказать в его адрес. Я целовал его, извиняясь, и слизывал его слёзы. Он шептал, что я – дурак, и я соглашался с ним искренне. И просил у него прощения. Моя нежность к нему проходила вместе с алкогольным опьянением. Но до сих пор никто, кроме него, не целовал меня так нежно. Не был столь всепрощающим. Не принимал меня так, как это делал он. И я целовал его на прощание, пытаясь вложить в поцелуй всю нежность, которую он рождал во мне в такие моменты. Однажды он признался мне, что до меня у него никого не было. С тобой я спал раз пять. И каждый раз это было больше похоже на что-то вроде долга. Слишком сосредоточенно, безэмоционально и сухо. От тебя я не слышал ни будоражащих кровь стонов, ни признаний. Ты зажимал себе рот ладонью и кусал губы, глуша редкие вскрики – от боли, а не от удовольствия. И каждый раз я думал, зачем тебе это. Ты мог бы спать с кем угодно – только пальцем помани. Девушки, юноши, женщины, мужчины. Ты же поразительно, мать твою, прекрасен. Душевно и внешне. Почему ты выбрал меня? Каждый раз, вбиваясь в твоё тело и глядя, как ты кусаешь губы, глотая звуки, я снова чувствовал своё несовершенство. Тебе со мной плохо? Тебе не нравится? Боже-какое-у-тебя-тело. Почему ты не говоришь всей этой чепухи, которую говорил мне Тошия? Которую говорили мне девушки? Почему ты даже не дотронешься до меня, просто продолжаешь комкать простыни, приподнимая бёдра? От тебя я никогда не уходил. Я ложился рядом, взглядом спрашивая, можно ли мне остаться. Ты оставался хозяином положения всегда. Даже когда лежал подо мной. Ты мог бы приказать мне уйти, и я бы ушёл. Но ты не делал это, терзая меня по утрам всё тем же сосредоточенным молчанием, которое практиковал во время репетиций, общих застолий и секса. Угловатые утра вместе, полные недомолвок и неловкостей. Просыпаясь с тобой, я собирал с пола свою одежду и шёл варить кофе. Ты вставал чуть позже, желал мне доброго утра и молчал всё оставшееся время. После нашей первой ночи я пытался заговорить с тобой о чём-то незначительном. О том, что наш общий знакомый сделал татуировку с английской надписью, а мастер допустил идиотскую грамматическую ошибку. О том, что мой-знакомый-выдуманный-только-что попал в ситуацию-которую-я-только-что-придумал. Ты вежливо слушал и пил кофе, улыбаясь натянуто. *** Я давно привык к мысли, что ты лучше меня. Что ты лучше играешь, больше знаешь, лучше выглядишь, правильнее строишь фразы и не ведёшь себя как идиот. Не выпендриваешься и не напиваешься в хлам. То, что в моих устах звучало как бахвальство, в твоих выглядело трезвой оценкой собственных возможностей. Я не завидовал и не злился – перерос этот этап. Я уже не пытался доказать что-то ни тебе, ни самому себе – я просто делал свою работу, стараясь делать её хорошо. Я уже не стремился никому нравиться. Работа –никогда бы не подумал, что музыка станет моей работой, такой же, как для кого-то 8 часов в офисе- выматывала настолько, что не было желания делать что-то ещё. Я был доволен, когда запись получалась идеальной и тебя всё устраивало. Был доволен, когда ты отпускал нас пораньше. Но я уже не стремился получить признание окружающих в том, что я исключительный, особенный, невероятный. Думаю, здесь дело даже не в том, что наша группа стала известна большему количеству людей, а я сам пополнил ряды тех, чьи фото мелькают на страницах журналов. И не в том, что я поумнел и понял, что нравиться всем – невозможно. Просто я осознал, что не нравлюсь тебе. И никогда не нравился. Когда я понял это, я перестал стараться произвести впечатление на всех и каждого. Я был коллегой. Подчинённым. От меня требовалось выполнение обязанностей и хорошее поведение. Что было в моём желании понравиться тебе? Желание доказать, что я чего-то стою, раз уж такой талантливый и прекрасный во всех смыслах человек обратил на меня внимание? Не знаю. Да и неважно. Я так и останусь для тебя не более чем коллегой, с которым периодически можно снять напряжение. Знаешь, что самое главное? Не делать из этого драмы. Не страдать сутки напролёт, что ты меня не любишь. Не задумываться над тем, кто занял твоё сердце. И занял ли вообще. И не напиваться. …Мы встретились случайно во время двухнедельного отпуска в придорожном кафе. Утреннее небо снова приобрело этот мутно-серый оттенок. Сонная официантка принесла нам кофе. Ты сидел напротив. Выкрашенные в яркий оттенок волосы собраны в хвост. За окном громыхали колёса пригородной электрички. Мы курили. Ещё полгода назад я бы душу отдал за возможность поговорить с тобой в нейтральной обстановке. Когда ты был бы отдохнувшим, потому – добрее. Когда нам не надо было бы спешить. Я бы спросил тебя, почему. И вот – я сижу с тобой, до зубов вооруженный возможностями и вопросами, которые уже не задам. Видимо, твоя немногословность перекинулась и на меня. И дело не в какой-то лени или страхе узнать правду. Просто она мне не нужна. Зато ты не смог вынести чужого молчания. -Знаешь, Дайске… Наша близость была нужна тебе в первую очередь. -Я не сомневался. -Подожди. Послушай. -Ты уже всё сказал, Каору-кун. Я всё понял. Больше ничего не надо объяснять. Я хотел тебя – я получил тебя, ты это имел в виду? - я с силой тушу окурок в пепельнице и прикрываю глаза. Несмотря на две недели отдыха, недосып по-прежнему мучает меня. -Что ты искал во мне? – ты делаешь паузу и лезешь в карман за новой сигаретой. - Это было глупо, Дайске. Наделить человека какими-то качествами и ждать их проявления. А вдруг он ими не обладает? – щелчок зажигалки. -Я не наделял тебя никакими качествами. Я и так неплохо вижу, что ты из себя представляешь. Дело не в этом, Као. Я понимаю, что ты объективно лучше меня. Поэтому мне от тебя ничего не надо. Как может слабый что-то требовать у сильного? -Ты говоришь так, будто обижен на меня. Ты ждал чего-то иного? Мы с тобой только коллеги, Дай. И всегда было так. Коллеги – и ничего кроме. -Я понимаю. И ни о чём не прошу, чёрт возьми, - я начинаю злиться. – У меня такое ощущение, что ТЫ от меня ждал иного. Что ТЫ во мне что-то искал. Я не требую объяснений – ты мне их предлагаешь. Потрясающий ассортимент! Это говорит только о том, что ты даже сам себе объяснить ничего не можешь. Ты молчишь минуты три. Смотришь в окно. На перроне стоит одинокая женщина в сером пальто и фиолетовом беретике. Наконец, ты вскидываешь тонкие брови и начинаешь говорить. -Знаешь, зачем я с тобой спал? Я пытался дать тебе что-то, что позволило бы тебе спокойно уйти от меня. Я не знал, что тебе нужно. Моё тело? Бери. Моя музыка? Я делил её со всеми. Всё, что я написал, я приносил в группу. Моя любовь? Вряд ли. Ты не из тех, кому нужна чья-то любовь. Тебе нужно восхищение, уважение, признание… но не любовь. Наконец, я кое-что понял. Тебе нужно главенство. Ты хочешь быть на первом месте в группе, я ведь прав? Ты устал от вторых ролей. Ты хочешь быть первым, лучшим. Ты решил попробовать стать таким, разгадав, как мне это удаётся. Я молча отхлёбываю остывший кофе. Ты судишь резко, жёстко и справедливо. Я мог бы взбунтоваться, закричать, что ты красуешься, говоря так. Но я уже достаточно взрослый и достаточно усталый человек, чтобы строить какие-то иллюзии относительно себя самого и тех, кто находится рядом со мной. Полжизни со мной. Бок о бок. В прямом и буквальном. И это вовсе не гарантирует любовь, понимание, теплоту по отношению друг к другу. -Схема проста. Ты сперва ненавидишь, потом влюбляешься. Ты мучаешься от того, что не столь совершенен, а затем привязываешься к тому, кто тебе эти муки поставляет, - он выпускает дым. – Ты даже начинаешь принимать это за любовь. За болезненную, искалеченную форму любви. Ты готов спать с этим человеком, проводить с ним свободное время, делиться идеями… Но в глубине души ты понимаешь, что любовью тут и не пахнет. Потому что в руках у тебя нож. И ты специально притягиваешь меня ближе, чтобы можно было ударить точнее, наверняка. Ты озвучиваешь мне твои идеи, чтобы я усомнился в своих, а не для того, чтобы мы с тобой осуществили их или совершенствовали. Ты принимаешь меня в своём доме, чтобы играть на своей территории, а не для того, чтобы постоянно видеть меня и не беспокоиться, где я и с кем. -Хорошо, чёрт возьми. Хорошо, - внутри зарождалась слепая ярость. – Если всё так плохо, как ты говоришь… Если ты, твою мать, понимал это всё, видел своими глазами… просто скажи мне – зачем? Зачем надо было спать со мной? Я ведь тоже не слепой, Каору. Я понимал, что тебе не нравится со мной трахаться. Тогда зачем? Ты уже собирался ответить мне что-то, но я поспешно добавил, стараясь сделать тон примирительным: -Зачем надо было подыгрывать мне? Всё то, что ты сказал мне сейчас, я понял не так уж давно. Но если бы кто-то не раздвигал передо мной ноги с завидной регулярностью, я бы прозрел гораздо раньше. Зачем пытаться спать с тем, кто ждёт, когда бы тебе в спину нож воткнуть? Где твоя хвалёная логика, лидер-сан? -О боже, Дайске, не надо дешёвых драм, я тебя прошу. Это так киношно. Привокзальное кафе, выяснение отношений… -Твои расслабленные жесты, - продолжаю тем же тоном. – Ты так и не ответил на вопрос. Опускаешь глаза и начинаешь нервно комкать салфетку. Вот теперь я и сам задумываюсь о том, что разыгрываемая нами сцена подошла бы для какой-нибудь мелодрамы для домохозяек. -Я надеялся, что я смогу что-то исправить, - твой голос звучит тише.- Что я неправильно понял, неверно истолковал… Что тобой движет желание обладать мной, телом ли, душой ли – не столь важно. Что твои чувства ко мне имеют более прочный фундамент, чем простое подражание человеку, которого ты хочешь сместить. Я надеялся, что что-то изменится, если мы окажемся в одной постели. Скажешь, глупо?.. А ведь ты перестал издеваться над Шиньей, - немного яда в твоём голосе. Строго дозировано. Я стараюсь не реагировать на это. Не задумываться, откуда-же-ты-знаешь. -Я действительно надеялся, что будет лучше. Что мне стоит перетерпеть, чёрт возьми. Что ты возьмёшь своё, поймёшь, что я тебе не нужен, и уйдёшь. Но ты остался. Словно бы хотел забрать у меня всё, что есть во мне. Так я это чувствовал. Пойми, я пытался… я хотел, чтобы хоть что-то затмило твою нелюбовь ко мне. Да, я ошибся. Со всеми бывает. Ты ошибся ещё больше. Ты принял за любовь то, что ей не являлось. Прости. Наверное, это звучит грубо и цинично, но… Просто… кому-то дано, а кому-то – нет. И с этим надо смириться. Ты поднимаешься из-за стола и уходишь. Я вижу, как ты стоишь на перроне и куришь. Туман превращает твою фигуру в нечто ирреальное, эфемерное. Последняя фраза, брошенная тобой, имеет невероятную тяжесть. Я столько лет стремился к тому, чтобы хоть немного приблизиться к тому, чем обладаешь ты. Я почти преуспевал. И всё равно нити рвались в моих руках. Потому что мне_не_дано. Я подавляю в себе желание взвыть от осознания несправедливости. Я же взрослый человек. Глупо завидовать тому, кто объективно талантливее тебя. У кого пальцы тоньше и нос изящней. У кого получается играючи всё то, что даётся тебе через кровь, пот и слёзы. Но видит бог – я пытался любить тебя. А получается лишь ненавидеть.