Coma White

...любовь сжигает нежные сердца, и он пленился телом несравнимым, погубленным так страшно в час конца.*

Каждому человеку нужно верить во что-то. Каждому нечеловеку это нужно в особенности. Кирен не собирался разучивать молитвы, предпочитал для начала уверовать, что они с Саймоном обязательно справятся со всем выпавшим на их долю. Всевышний, кем бы он ни был, совершил отчаянно странный поступок, воскрешая их всех. Не то чтобы Кирен в него верил. Не то чтобы это имело значение. Всевышний, где бы он ни был, бросил этот мир и наводнил его тварями, которым в нем никогда не будет места. Восставшие мертвецы были не первыми в этом списке. Каждый из них словно бы воплощал собой один из смертных грехов, которых вдруг стало много больше семи. Рик, его ложь и лицемерие – грех. Эми, праздность – грех. Кирен, суицид – грех. Саймон и его любовь к немёртвому мальчишке - грех, грех, грех. Когда ещё грехи были столь упоительно прекрасны?

…здесь жив к добру тот, в ком оно мертво.

Январь постепенно убаюкивал Роартон. Аномально холодная зима обрушивала на город ночные снегопады, качая его в колыбели ветров. Под блеклым небом ходили серые, лишённые эмоций люди. За ними лучше было наблюдать сквозь мутное оконное стекло, не различая лиц. Так Кирен привык смотреть на живых – стыдливо, исподтишка. Возвращение чувствительности началось для него не лучшим образом. Простуда вторую неделю царапала горло, и он утопал в свитерах Саймона, хранивших только холодное отчуждение своего хозяина. Они почти не разговаривали со дня смерти Эми. Кирен понимал: стоит ему открыть рот – и оттуда хлынут оправдания пополам с гнилью. Оправдания – та ещё гниль. Кирен не хотел придумывать уловки, он не был виноват в смерти Эми, равно как не желал, чтобы к нему возвращались чувства. В то время как Саймон по-прежнему не ощущал ничего. Он тоже не винил Кирена. И всё-таки не мог его простить. Сначала это походило на определённого рода игру. Когда с закрытыми глазами пытаешься угадать запах или вкус. Текстуру поверхности. Источник звука. Следующее действие. Саймон угадывал любой шаг Кирена и шёл за ним, как слепой. Провожал каждый взгляд, каждое прикосновение повторял своими руками. Но оставался безучастен. Никаких ощущений, ни одного живого воспоминания. Ничего. Ещё с рождества под потолком сиротливо болталась ветка омелы, как данность традициям и характеру ушедшей Эми. Она обязательно попыталась бы приобщить немёртвых к празднику живых, хотя в нём была немалая доля иронии. Как бы люди ни верили в своего Бога, спасителя, дьявол ещё разберёт во что, когда из могил полезли гниляки, их отчего-то никто не спас. И тут началось – чем не второе христово пришествие. Вот только Иисуса не стало, его расщепило, разбросало на атомы, каждый из которых вылез из земли кровожадной тварью. Быть может, такое пришествие стоило бы принять на веру – не как искупление, но как великую чистку. И даже если так, Бог опять облажался. Всего одна вспышка – и охотник становится жертвой. Слишком быстро мёртвые смешались с живыми. Божественная кампания провалилась с треском. Один-ноль в пользу человечества.

…здесь нужно, чтоб душа была тверда.

Что-то перевернулось между ними с момента смерти Эми. Это было в скупых жестах Саймона, в каждом отведённом взгляде и стиснутых кулаках. Неравноценный обмен – вера на страх – сделал его другим человеком. Потеряв своего Пророка, он потерял себя. Сначала он предал веру, надеясь вновь почувствовать себя живым. Но теперь Кирен чувствовал, а Саймон всё ещё оставался пустым. Кирен был почти уже человеком. Не полуживым, почти-живым, ощущающим тёплые блики солнца на коже, волнительное покалывание губ после поцелуев, солёную горечь слёз первого восторга. Вновь обретённый мир оказался переполнен ощущениями. И Саймон многое отдал бы, чтобы разделить его чувства. В те вечера, когда Кирен, его солнечный мальчик, жался к нему тёплым боком, он должен был ощущать тонкие пальцы в своих волосах. Но не мог. А невесомые прикосновения спускались к плечам, чтобы огладить безобразный шрам. От напряжения вокруг них дрожал воздух, и каждый вдох давался Кирену с трудом. Когда молчание становилось невыносимым, он уходил как можно тише. Приподнимался на носках и легонько касался сухих губ Саймона. А потом просто шёл прочь, неслышно прикрыв за собой дверь. И каждый раз казалось, что навсегда. Они оба знали: совсем скоро он вернётся обратно. Люди, напуганные и озлобленные, рыскали вокруг, заглядывая в окна. Они больше не оставят их в покое, не повторят такой ошибки – не после того, что было. Но Саймон пожимал плечами и уходил вглубь дома, словно не его ненавидели все живые и мёртвые этого города. - Если мы разминёмся, ты будешь помнить меня, – однажды заверил Кирен, почти не дрогнув. – А я буду тебя искать. И так каждый раз, пока не найду снова. Он не спрашивал. Саймон больше не отвечал на его вопросы. Их прописали в этом городе как всеобщих врагов. И если у них оставалась хоть капля благоразумия, нужно было бежать, пока не обрушилась новая облава. Но Кирен привык считать это место своим домом. Кирен больше не побежит.

…здесь кладбище для веривших когда-то.

Саймон редко улыбался ему с тех пор. Чаще смотрел понимающе, так понимающе, что хотелось ударить, лишь бы стереть это выражение с его лица. И Кирен ударил бы, если бы был другим человеком. Но вместо этого он замирал, запинался на середине фразы и вглядывался в лицо напротив. Уже молча. Саймон становился похож на побитого пса – и с каждым днём сильнее. Всё меньше разговаривал, всё больше кидал свои понимающие взгляды, любой из которых весил тонну. Кирену хотелось закричать, хотя бы раз позволить себе заорать в голос, пока не кончится воздух в неживых легких. И он закричал бы, если бы перед ним был другой человек. Но рядом с ним был Саймон, хорошо это или плохо. А Кирену хотелось смеяться в голос. И он рассмеялся бы, сложись обстоятельства иначе. Ударил бы, закричал, а потом рассмеялся, захлёбываясь истерикой, замешанной на гнилой крови и чужом бесчувствии. Но обстоятельства были прежними: он брал холодные руки Саймона в свои и подносил к лицу, не согревая поцелуями, рассыпающимися по тонким пальцам. Их путеводная звезда вспыхнула и укатилась за горизонт. В обрушившейся темноте они совсем одни.