Личная жизнь адмирала цур зее

Однажды тихим зимним вечером, когда за окном вьюга кидала снег полными пригоршнями в лицо случайным прохожим, адмирал цур зее Олаф Кальдмеер, сидя у камина вместе с вице-адмиралом Ротгером Вальдесом, размечтался. Тому немало способствовала пятая по счету бутылка кэналлийского. — Все великие люди оставляют потомкам мемуары. Ротгер, как думаешь, может мне тоже написать? — Кальдмеер повернулся к Вальдесу, восседавшему в соседнем кресле. Впрочем, опыт показывал, еще пара бутылок — и они передислоцируются на медвежью шкуру на полу. — А у вас есть потомки, Олаф? — оживился Вальдес. — Я о вас чего-то не знаю? — Вы многого обо мне не знаете, — лукаво улыбнулся адмирал. — А хотите помочь мне в написании мемуаров? Так узнаете все первым. Тем более что вы сыграли огромную роль в моей судьбе. — Почему бы и нет? Я с удовольствием помогу! — ловко выбравшись из кресла и двигаясь почти прямо, Бешеный пошел искать бумагу и перо. — Сейчас и начнем! А вы когда нибудь писали мемуары? — Не приходилось… – задумался адмирал. – Что же делать? — Не переживайте, каждый марикьяре знает, что нужно оставить потомкам! – Вальдес водрузил на очищенный от посуды стол бумагу и чернильницу. — То, что неизвестно более никому, кроме вас! — Шифры правительственной корреспонденции? — удивился Кальдмеер. — Да нет же! — засмеялся Ротгер. — Историю вашей личной жизни! — Думаешь, это будет интересно читателю? — оживился адмирал. — Именно это! Ваши любовные похождения будут не давать спать читателям грядущих веков! Только это и интересует людей всех времен и народов, знаю по опыту, — обмакнув перо в чернильницу, Бешеный торжественно провозгласил : — «Мемуары адмирала цур зее». Том 1. — Ну, что ж… — Кальдмеер поудобнее устроился в кресле и начал: — С тех пор прошло много лет, точных дат я называть не буду, но постараюсь вспомнить самые интересные эпизоды моей жизни… Как вы знаете, родился я в семье оружейника. Тяжелая работа никогда меня не привлекала. Но привлекали офицеры, заказывавшие моему отцу шпаги и кинжалы. Они были высокие, красивые, в форме с позументом, и всегда при деньгах. Я им тоже нравился. Однажды какой-то лейтенант предложил мне заработать. Хорошие деньги, по тем временам. Мы уединились за кузницей; в результате довольным остался он, а я неделю не мог сидеть. Тогда мне было лет двенадцать, если не ошибаюсь. Зарабатывать я стал хорошо, благо, военные к отцу заходили часто. Деньги семье не отдавал, у меня для них находилось лучшее применение. Я проводил время весело — в каждом кабаке в округе меня знали в лицо. Часто играл в карты, иногда выигрывал, чаще проигрывал. Соседний бордель я тоже не забывал. Именно там я понял, что быть сверху куда как лучше, чем снизу. Офицеры меня любили, но долго мое благоденствие продолжаться не могло. Мне было уже пятнадцать, а большинство предпочитает помладше. Да и рос я быстро… Мой счастливый шанс выпал, когда весной я с отцом поехал на ярмарку в столицу. Мы везли много товара на продажу, так что он взял меня. Торчать за прилавком не входило в мои планы, и когда мы приехали, я вскоре решил пройтись. Девушки заглядывались на меня, и я уже подумывал, не познакомиться ли поближе с какой нибудь красоткой. Но тут меня окликнула женщина, одетая так, как будто она из семейства Штарквиндов. Именно так и оказалось. Ей тогда лет тридцать было. В самом соку женщина! Детей уже родила, а муж слабосильный был. К отцу я больше не вернулся. Остался в их поместье. Садовником числился. А года через два, когда мне семнадцать стукнуло, застала она меня в комнате у горничной. Подумаешь, повалял немного девчонку! Вот с того времени и остался у меня шрам на щеке. «Не доставайся же ты никому!» - кричала. Какая все же горячая женщина была! После того, как выгнали меня из владений Штарквиндов, я недолго думал, куда пойти. Мечтой моего детства было море. И моряки, конечно. Так я попал юнгой на военный флот. На корабле я быстро сообразил, что хорошо устроиться можно не только на земле. Особенно если поход долгий. Женщин на борту не было, поэтому обходились своими силами. Пару раз проведя ночь с боцманом, я стал из юнги матросом. Так я понял одну очень интересную закономерность, и позже неукоснительно применял ее в жизни : важно правильно выбрать, с кем ты будешь спать. Иначе карьеры не сделаешь никогда. Моя служба шла хорошо, если не сказать отлично. Мичманы, лейтенанты, капитаны — я шел по восходящей. Своих доходов у меня не было, разве что жалование — но как офицеру военного флота можно прожить на него? Да я в день проигрывал бывало, больше, чем в год получал. А хорошая шлюха тоже немало берет. Так что у меня одновременно был иной раз по два — три покровителя одновременно. Впрочем, когда я познакомился с Вернером Бермессером, эта проблема отпала. Его доходов от поместий и фабрик хватало на все. Шли годы, моя карьера не стояла на месте. Я сколотил капиталец на черный день, купил двухэтажный дом в столице. Завел экономку. Высокую, грудастую, с льняной косой до пояса. За эти годы она родила мне пятерых. Три мальчика и две девочки. Еще один родился мертвым. Хотел жениться, но, с моим то происхождением, это было почти невозможно. Из знатного и богатого рода никто не пойдет, а у мелких дворянчиков, что рады бы породниться с адмиралом, нет денег даже на приличное приданое для дочери. Жениться на простолюдинке не имело смысла. Мне хватало моей экономки и девочек из веселого дома. Я уж не говорю про Вернера! Когда мне рекомендовали Руперта фок Фельсенбурга, я сначала не хотел его брать в адъютанты. Слишком хорошо помнил бабку. Но оказалось, что характер у него куда как лучше. Да и бегал он за мной не хуже собачки. Подай, принеси. Все что угодно. Это навело меня на хорошую мысль. Бермессер к тому времени меня изрядно уже тяготил. С его неуемной ревностью, жадностью, да и ублажать старого хрена мне никогда не нравилось. А тут стройный, молодой — двадцати еще нет, вечно ходящий по пятам адъютант. И умный, к тому же. Пары намеков хватило, и Фельсенбург на постоянной основе переселился в мою постель. Да и был он всегда снизу, наглости не хватало попросить, чтобы наоборот. Не знаю, как уж он объяснил возросшие расходы родственникам, но проблем с деньгами у меня с тех пор не было. Правда, Вернер возненавидел меня, когда я сказал ему, что больше видеться с ним не буду. Ну да это его личные проблемы. После сражения в Хексбергском заливе я был очень рад, что обратил внимание на Руппи. А то где бы я был без него? Кормил бы рыб на дне морском. Но нужно было двигаться дальше, и, следуя своему старому правилу, я стал оценивать фрошеров. Альмейда был весьма недружелюбен, Джильди не проявлял интереса, а вот Вальдес… Бешеный не стал ходить вокруг да около, и сделал мне интересное предложение вскоре после моего пленения. Конечно, он и не думал, что я смогу ему отказать — пленный, да еще и после ранения не встающий с постели от слабости! Но он спросил. И я согласился. Потом пришлось строить из себя невесть что пару месяцев — отвращение изображать, стонать жалобно когда он мне засаживал. Ему так приятней было. А что это я его выбрал, а не он меня — знать Вальдесу было совсем необязательно. Потом Бешеный поехал со мной в Старую Придду. Горячий все же этот марикьяре! Вот уж у кого —темперамент так темперамент! Куда там бабушке Руппи! Полностью оправдывал свое прозвище в постели! Правда, соглашался быть только сверху, да и к Руппи ревновал жутко. Но нет людей без минусов... Когда Руппи организовал нападение на карету, я во второй раз обрадовался, что взял его в адъютанты, а еще возблагодарил Создателя за то, что этот Фельсенбург не пошел характером в ревнивую бабку. А то висеть бы мне в петле, украшая собой дворцовую площадь! А уж когда Вальдес избавил нас от обнаглевшего Вернера, да еще и решил проблемы с тем, куда нам отправиться, я поверил в судьбу. Правда, Руппи снова обиделся. Но это не страшно, характер у него отходчивый… В этом месте запись, сделанная нетвердой вице-адмиральской рукой, обрывалась. Дальше на листе было только несколько винных пятен и чернильная клякса. Занималось утро. Олаф Кальдмеер пошевелился в кресле, расправляя затекшую спину. Зябко поежился, просыпаясь на полу у остывшего камина, Ротгер Вальдес по прозвищу Бешеный. — А что это вы тут делаете? — задал он сакраментальный вопрос адмиралу цур зее, не вставая с пола. — Сплю, как видите. Мы вчера много выпили, вы разве ничего не помните? — невозмутимо пояснил Олаф. — Да вставайте вы уже! — Не помню, — согласился Вальдес, и поднялся, держась за стол. Допил залпом забытый кем-то бокал, и с интересом уставился на исписанные листы. — Олаф, тут что-то интересное! — возвестил он в пространство и начал читать вслух, улыбаясь все шире и шире, и в конце разразился оглушительным хохотом. — Господин адмирал, вы восхитительны! Я, значит, в постели Бешеный! А дома пять деток! — он едва не полетел на пол, но успел удержаться. — Ротгер, это совсем не смешно, – помрачнел Кальдмеер. — Мало ли что вы пишите на пьяную голову, но при чем тут я? — Как причем? — обиделся Вальдес. — Мемуары ваши? Ваши! Не мои же! — А почерк ваш! — не сдавал позиций адмирал. — Мой. Но я не писал! — насупился Ротгер. — Вы же не помните! Как вы можете знать, писали или нет? Да и только у вас хватит фантазии измыслить такое! Это же грязь и чушь полнейшая! — Кальдмеер начал разжигать камин. — Если я, то значит сразу бурная фантазия? И мерзкая, к тому же? – Вальдес отвернулся, скрывая лицо. — Как бы там ни было, а бумагу эту нужно немедленно сжечь. Выдумка, а слухов не оберешься. Как там у вас написано, с пятнадцати до семнадцати лет я был любовником на содержании у бабушки Руппи? В коридоре раздался звук падающего тела. Выскочившие за дверь адмиралы нашли Руперта, запнувшегося у самого порога, и теперь с непередаваемым выражением взирающего на Кальдмеера. После очень долгого и очень сложного объяснения, которое пришлось давать адмиралам недоверчивому Руппи, Вальдес зарекся когда либо больше пить с Олафом. Ну, или, по крайней мере, держаться в таком состоянии подальше от бумаги. А то мало ли что может выйти. А виноватым в последствиях чужого бурного чувства юмора будет снова он!