Черное и белое

      Ласковая полночь прижималась к темному боку хмурого неба. В приглушенном сиянии миллионов ночных огоньков луна пыталась приглядывать за уснувшей старшей сестрой, временами выныривая молочно-белым ликом из-за пушистой вуали громоздких облаков. Время невозмутимо скользило вперед, не желая знать иных путей, плетя нити судьбы, и лишь изредка упираясь в волю некоторых смертных. В эту тихую полночь оно споткнулось, пробегая над небольшой хижиной на краю обычного островка.       Время судорожно втянуло воздух чуткими ноздрями и прислушалось. Человек, женщина. С частичкой его самого в крови. Очень древней частичкой, дающей власть видеть сквозь него. Но сейчас Время ощущало нечто иное, нечто отличное от отслеживания будущего. Здесь происходило что-то, что заставило Время замереть, вглядываясь в переплетение двух нитей, полыхнувших внезапно слишком ярко даже для его глаз. Только вот одна из нитей обрывалась близко к узлу, покрываясь с краю чернотой, словно гнилью. И эта гниль пульсировала, медленно продвигаясь к ворсистому утолщению, истончая волоконца и приближая неизбежное.       Время слегка наклонило голову на бок, прикидывая оставшийся до конца промежуток, пытаясь параллельно вспомнить, как называется то, что происходило сейчас здесь. Обычно с памятью у Времени проблем не возникало, но когда дело касалось чувств... Оно интуитивно коснулось своей груди, вызывая в сознании образы минувшего. Когда-то давным-давно оно само раскололо свое сердце на маленькие частички, чтобы больше ничего не чувствовать. Однако чувства никуда не делись, зато прибавилось ощущение сосущей пустоты в груди. Время досадливо поморщилось, вспоминая, как раздавало осколки людям, даруя им возможность видеть результаты своих поступков и жить по справедливости, соблюдая законы мироздания. Вверив таким образом людям право самим распоряжаться своей судьбой. Тех, кто сохранил этот дар, передавая его по наследству, теперь почти не осталось. Люди, как ни странно, чаще предпочитали ничего не стоящие вещи, обесценивая то единственно ценное, что имели во Вселенной только они и Бог. Суета поглотила их... Со временем, к нему вернулись почти все частички, но оно не торопилось собирать свое сердце обратно.       "Что ж, все возвращается на круги своя," - с грустью подумало оно, понимая, что совсем скоро еще один осколок добавится в его собственную коллекцию своеобразных пазлов. Оно шумно выдохнуло, решив, что и так потеряло здесь слишком много времени, и плавно двинулось дальше, разрывая липкую паутину, сковавшей его Воли Ди.       Слепящий свет от сплетения двух нитей стал угасать и вскоре погас совсем, черная клякса слилась с окружающей темнотой, погрузившей мир в привычное безразличное существование.       Белый город в черной ночи.       Как давно он не снился Трафальгару. Как далеко он запрятал эту боль, скрывая ее под ощущением потери Корасона, под желанием мести Дофламинго, под стремлением разрушить устоявшийся миропорядок... Винтики в механизме этого страшного монстра, мирового правительства, бесстрастно перемололи его родной город, лишая жизней, ломая понятие человечности, коверкая судьбы. Перемололи в белую пыль, смешанную с черным пеплом пожарища.       Ло стоял посреди разрушенной площади. Удушливый запах гари обжигал глотку. Осколки плит скалились жуткими провалами в заволоченные дымом небеса. Обрушенная стена ближайшего к нему дома обнажала неприглядную картину разорванных взрывом тел, раскиданных в интерьере собственной гостинной. Трафальгар перевел взгляд на себя. Потрепанная рубашка на нем была испачкана в саже. Черные пятна на рукаве оттеняли белые на коже.       Кто сказал, что проклятье всегда черно? Кто придумал, что только тьма может быть смертельной? У смерти много красок. Она может быть красной, уводя жизнь из тела по тоненьким синим жилам, ради желтого звонкого золота или пронзительных зеленых глаз... Но в Белом городе все было белым. Даже смерть. Или она стала такой, когда зашла в их город. Как и все его жители. Белая тьма поглощала медленно, съедала изнутри, накапливалась, собирая силы для одного стремительного броска, проникая через кожу, через кровь, через плоть, через наследие. Белое просочилось повсюду, сквозь все цвета, выедая все оттенки кожи. Оно нанесло единственный смертельный удар, поразив город, как опытный хищник.       Трафальгар заметил небольшую плотную тень, неуверенно двигающуюся в дыму. В груди защемило еще до того, как он увидел ее тщедушное тельце. Ло бросился к сестре через площадь, перепрыгивая пугающие провалы, груды тел и нагромождения обломков. - Лами! - голос его сорвался, глаза щипало.       Девочка вскинула голову на звук, пошатнулась и упала, упираясь в булыжники мостовой ручонками. Трафальгар подбежал к ней, рухнув возле нее на колени и крепко прижимая малышку к себе: - Лами! Я с тобой! Я здесь! Все будет хорошо, я вытащу тебя отсюда! - слезы обжигали, в горле саднило. Ло гладил ее по абсолютно белым волосам, стряхивая с них черный тлеющий пепел. - Ло? - неверяще прошептала девочка, - Что произошло?       С чего бы начать? С того, что ради собственной выгоды кто-то решился пожертвовать жизнью целого города, нескольких поколений? С того, что те, кто завидовал их процветанию раньше и мечтал хотя бы приблизиться к ним, не только не протянули руку помощи, но и наглухо закрыли все выходы из города, забивая крышку гроба над еще живыми людьми? С того, что тех, кто не стал мириться с несправедливостью и пытался сопротивляться, бороться за жизнь, убили, не дождавшись, когда это сделает смертельный белый яд? С того, что детей... под видом великодушного спасения расстреляли прямо на этой площади? С того, что тебя, больную тщедушную малышку, сожгли заживо в том госпитале, где работали мать и отец?       Слишком много всего придется объяснять. Слишком взрослый вопрос для такой малышки. Он не хотел, чтобы его сестра взрослела так. Трафальгар всегда заботился о ней, защищал до последнего. Чего только он не придумывал, лишь бы оградить ее от боли и страха. Смерть родителей не так потрясла его, как потеря сестры. Он так торопился к ней... - Я здесь, Лами! Я пришел за тобой! Теперь все будет в порядке! - Ло отстранил ее от себя, заглядывая в покрытое белыми пятнами родное личико: - Теперь я могу лечить это!       Девочка смотела без страха, без удивления. Трафальгар поразился тому, что увидел в ее взгляде. Почему он не замечал этого сходства раньше? То, что он шептал тогда Амалии, пытаясь вытащить ее из жутких воспоминаний об исследователях, вот откуда взялись те слова. Он и правда забыл, что когда-то утешал так белокурую малышку и тогда она смотрела на него вот так, с любовью и какой-то обреченностью. Будто соглашаясь терпеть боль и страдания, только бы он был рядом... - Но ты не можешь вылечить меня, братишка, - она улыбнулась тепло и грустно, - Я давно умерла, помнишь?       Ло сглотнул. Сердце ухнуло куда-то вниз и замерло, отказываясь пережить подобное снова. - Ты не можешь спасти меня. И тогда не мог, братик, - Лами мягко положила болезненно выбеленные ручонки на его скулы и развернула его лицо немного в сторону: - Но его ты можешь спасти!       На другой стороне площади Трафальгар увидел самого себя, маленького, напуганного мальчика, растерянно жмущегося к какому-то перевернутому баку. Только на нем не было пятнистой шапки. - Спаси его, братик, - тихо сказала малышка, - Ты должен его спасти! Мы все этого хотим... - Мы? - автоматически повторил за ней Ло. - Папа и мама тоже этого хотят. - Вы хотите, чтобы я спас себя? - Трафальгар посмотрел на сестру, пытаясь вникнуть в суть того, что она пыталась ему сказать. Или что пыталось до него донести его подсознание. - Спасешь его - спасешь себя, - ее силуэт начал растворяться. - Нет, Лами! Лами, что я должен сделать? - Ты должен жить, Ло, - ее голосок таял, - Жить за нас всех такой жизнью, которую бы ты хотел для нас... Живи и постарайся быть счастлив, братик...       Она истончалась, расплываясь белесым дымом в его руках: - Спаси его...       Трафальгар зажмурился, опуская руки и сжимая челюсти, чтобы не закричать в развороченное небо. Поникшие плечи устало распрямляются, он поднимает голову и встречается взглядом с самим собой на той стороне площади. Малыш смотрит внимательно, но без настороженности. Ло тяжело поднимается с колен и шагает в сторону ребенка. - Я Ло, - говорит он малышу, подходя достаточно близко, чтобы заметить испуг на его лице. - Трафальгар Ло. Это ведь и твое имя, да?       Мальчик оглядывает его со странным выражением на лице, но молчит. - Не бойся меня, я не причиню тебе вреда, - успокаивающе произносит Трафальгар, но малыш грустно усмехается, совершенно не по детски глядя в глаза взрослому. По спине Ло пробегает холодок. - Как тебя зовут? - Ты мне скажи, - слишком тихий голос ребенка заставляет прислушиваться к словам.       Ло кажется, что в этом всем что-то неправильно. Что-то не так. - Ну, мне кажется, что как меня.       Мальчик пожимает плечами. И делает это совсем не так, как это делал сам Ло в детстве. Трафальгар оглядывает открытые участки его кожи: - У тебя есть белые пятна на коже? - спрашивает он, - Моя сестра сказала, что я должен помочь тебе. Ты болен? - У меня нет белых пятен, - шепчет мальчик, закатывая рукав порванной рубашки. - Но я болен. И если ты хочешь спасти меня, - голос малыша странно срывается, замолкает на несколько секунд и твердо продолжает: - Тебе придется поторопиться.       Ло неверяще смотрит на худенький локоток с затаившейся на нем ядовито-черной кляксой. Этот сон морочит его, сбивает, путает. - Это не сон, - уверенно произносит ребенок, - И ты знаешь, что это.       Спина Ло покрывается мурашками, пальцы разгибаются сами собой и ручонка выскальзывает из них. Ло тянется к запястью малыша, но ловит уже совсем другое, замечая знакомую сеточку мелких морщинок на тыльной стороне кисти. - Мэл?       Амалия распахнула глаза в полуночи. Это были глаза, уставшие сдерживать слезы. В них отражалась душа, уставшая сдерживать крик. Ее тело ослабло, ее сердце билось бездумно и бессмысленно, вынужденное подчиняться физиологии. Она была морально истощена.       Она все еще чувствовала тянущую тяжесть в груди. Странно, что она выжила, наглотавшись такого количества морской воды. Кроме того, цепи на руках по-прежнему блокировали ее фрукт, а воспаление легких Амалия перенесла всего лишь два дня назад.       Все это она отмечала про себя на автомате: привычка, выработанная годами.       Она лежала на непросушенной соломе, прикрытая колющими кожу мешковинами, и бездумно рассматривала в темноте балки под потолком.       Черные доски в черноте ночи.       Мир весь таков. В нем черным-черно от внутренней тьмы людей. Они так переполнены ею, что не могут сдерживаться, чтобы не выплескивать ее наружу.       Остались ли белые пятна в мире?       Осталось рыжее пятно, это точно. Оно пахло ромом и было одноруким, но оно было живым, настоящим, белым.       Еще было желтое пятно, точнее два... Два желтых глаза. Но о волке лучше не вспоминать. Не сейчас, когда агония устала терзать ее, на время отпустив, чтобы набраться сил и впиться в ее душу заново. Если долго пытать человека, он перестает отчетливо различать боль и эффективность применяемых мер снижается в разы. Поэтому грамотные палачи знают, что любой жертве надо давать небольшой отдых, передышку, чтобы пришла в себя и смогла оценить сполна новую порцию страданий. Надо дать увидеть немного белого света, чтобы снова окунуть во тьму.       Белый свет...       Были еще разноцветные мугивары, настоящие белые вороны, с которыми не страшно быть "не такой, как все". С которыми хочется из черной стать белой и расцветить этот мир другими красками: весь мир, вместе со стенами, людьми и мечтами.       И еще было серое. Большое серое пятно в ее жизни, занимавшее мало времени, но очень много места.       В памяти всплыла ночь, когда она вот также пялилась на потолок в каюте девушек на Санни. Мысли услужливо скользнули дальше, к встрече с Трафальгаром на палубе.       Амалия задрожала, сопротивляясь боли, пронзившей её всю. Ей хотелось свернуться в клубок, закрыть измотанное существо... Она снова пряталась, привычно скрываясь за очередной выстроенной преградой, ладони скользили по прозрачной стене, упруго выгибающейся под ее прикосновениями. Она бессильно прикрыла глаза, пытаясь не думать об этом, забыться в темноте, живущей за веками.       Но память была и там, подсовывая видение из ее сна, где в такой же непроглядной тьме к ней приближались его глаза. Нет, тогда это было больше, чем сон, больше, чем предвидение. Тогда зарождалось ее чувство к нему, тогда зарождалась ее связь с серым пятном белого цвета, чернеющим у нее на глазах...       Амалия с ужасом поняла, что теперь Ло стал ее неизбежной болью, одной из тех, что она была вынуждена терпеть и раньше. Пыткой, которая будет, в отличие от остальных, длиться вечно. Мукой, от которой не убежишь и не спрячешься, от которой не спасет ни один воздвигнутый барьер...       Не спасет? Так к черту все барьеры! Пусть будет одна боль, невыносимая до скулежа, ломающая страшными приступами, рушащая ее изнутри, но в остальном она будет свободной... Хотя бы это, узнать, почувствовать, успеть...       Она заставила себя отпустить мысли и воспоминания в свободный поток, чтобы они шли через ее сознание своим чередом.       Вот они с Ло идут по замку, вот рушится часть этажа. Кровь липнет к ее рукам, отчаянье жмется к сердцу. Вот он ловит ее у своей груди, что-то говорит о температуре, а за его спиной высится кованная решетка врат. Вот он привлекает ее к себе, кружа в танце. Нет, это был только сон... Вот она прижимается к нему в порыве страсти, оплетает его ногами, льнет к горячему жилистому телу. Вот он осматривает ее в свете луны, льющемся в арочное окно, его руки обвивают ее талию, растегивают брюки...       Вот она снимает с него его шапку, невыносимо остро желая дотронуться до его волос. Пятна в слабом свете таверны кажутся ей темнее, чем они есть. Амалия присматривается к ним, пытаясь определить какому зверю принадлежала эта шкура раньше, и замечает как одно из пятен переползает на ее кисть. Девушка чувствует скользкие касания, неприятно холодящие кожу и шершавый край кляксы, грубо царапающий тыльную сторону ладони при движении.       Амалию хватают за руку и она поднимает удивленные глаза, натыкаясь взглядом на болезненно-серое.       Маленький мальчик до дрожи похожий на Трафальгара с грустью смотрит в ее глаза: - Помоги мне, - тихо произносит он похожим голосом. Похожим, но не его. - Помочь? Чем же тебе помочь, малыш? - Амалия присаживается на корточки возле ребенка. Тело ее ноет, дышать тяжело, но она не обращает на это внимания, разглядывая маленького несчастного Ло. - Спаси меня, - повторяет он шепотом.       Мэл кажется, что она действительно должна помочь ему, что это очень важно. - У тебя что-то случилось? - спрашивает она хрипло, легонько дотрагиваясь до детской худенькой ручонки.       От его взгляда щемит сердце, но мальчик упорно продолжает молчать. - Что мне сделать для тебя? Скажи мне, что мне сделать?       Малыш указывает тоненьким пальчиком на ее руку: - Смерть, - тихо говорит он и Амалия вздрагивает, глядя на черное пятно на запястье. - Этого не было, - не веря своим глазам бормочет она. Пятно из небольшой точки стало крупным, величиной с яблоко.       Она смотрит на мальчика, но перед нею уже взрослый Трафальгар, цепко удерживающий ее руку. - Мэл? - шепчет он так, будто не верит в происходящее. Будто он настоящий. - Это ты? - Этого не было, - отстраненно напоминает себе девушка, досадливо морщась. - Мэл, если это не сон, а, как тогда, - его ладони сжали ее плечи крепче. - Скажи мне, где ты находишься?       Она скользит взглядом по его лицу, не видя напряженных морщинок, слушает его голос, не вслушиваясь в его слова. Зачем? Ей нет никакой разницы, что говорит ей его образ, лишь бы говорил. Лишь бы видеть его, слышать. Пока не настигла боль, пока не вспомнил разум... - Почему ты замолчал? - тихо произносит девушка через силу проталкивая звуки в покарябанное горло, - Скажи что-нибудь еще... Скажи...       Она замолкает. Ло встряхивает ее с силой, прижимает к себе, шепча на ухо жарко и спешно: - Мэл, Мэл, это не сон, слушай меня! Ты должна слушать меня! Это важно, - она чувствует тепло его тела сквозь одежду, силу его рук на ее спине. Она улавливает биение его сердца, немного сбитое, но уверенное, живое. - Ты знаешь, где ты? - Нет, - шепчет она, потому что сил на большее не хватает.       Он отстраняется, берет ее за руку, подносит кисть к лицу и зло хмурится: - Они не сняли с тебя кайросеки? - она внезапно улавливает его запах и все внутри нее переворачивается, от понимания. - Ты должна освободиться от наручников как можно скорее. Это пятно... - Так это не сон? - перебивает она его, боясь собственной реакции на любой его ответ.       Он смотрит в ее глаза с каким-то странным выражением лица и отрицательно качает головой. - И ты здесь? - В груди начинает расти ком, давящий, стремящийся разорвать ее изнутри. Ее взгляд падает на его пальцы, охватывающие ее запястье плотным кольцом. Черные буквы пляшут, глаза начинает щипать. - Я здесь, - произносит его голос, впиваясь в сознание и плавя его. - Это невозможно. Я спятила. Этого не может быть, - девушка вырывается, пятится куда-то назад. Горло саднит и сводит от подступающих слез, которых здесь тоже быть не может, голос срывается на фальцет: - Ты бы не пришел... Зачем тебе приходить?       Он шагает к ней, сосредоточенный, напряженный, вытягивая вперед руки, оплетенные татуировками: - Зачем мне приходить? Мэл, ты моя женщина. Разве ты этого не поняла? Разве этого недостаточно? - Твоя... женщина? - Амалия впервые пробует на вкус эту фразу. Впервые от человека, который ей по-настоящему не безразличен. Недоверчиво катает на языке, ощущая себя более, чем странно. Что-то гулко толкается в ребра и замирает. - Я не понимаю, зачем я тебе?       Ло подходит к растерянной девушке вплотную, осторожно берет ее лицо в ладони: - Просто быть рядом. Ты нужна мне.       Мэл трясет, ноги ее подкашиваются и она буквально повисает на Трафальгаре, хватаясь за его плечи ослабевшими руками. Бряцающие цепи оков привлекают внимание пирата снова: - Запомни: нужно избавиться от этих наручников! Видишь это пятно, - он снова указывает на черную метку, распластавшуюся на ее предплечье. - Это Черная Лихорадка.       Она вздрогнула и перевела взгляд на него. - Так вот о чем он говорил... - Кто? - настороженно спрашивает Ло, но она только отрицательно качает головой, - Не важно. Скажи, ты справишься с этим? Мэл? Твои способности с этим справятся? - Я не знаю, - она лихорадочно соображала, припоминая все, что знала об этой древней чуме. Взгляд ее потух, но она вскинула голову: - Скорее всего, нет. Учитывая, сколько я пробыла в кайросеки... - Тебе надо только дождаться меня, - упрямые серые глаза смотрели твердо. - Ло... это опасно, не рискуй так, - она серьезно посмотрела на него, по его лицу прошлась судорога боли. - Если ты не успеешь... А мы оба не имеем понятия, где я нахожусь и куда меня везут, поэтому ты не сможешь успеть. И, ты ведь понимаешь, что когда я погибну, мое тело станет источником инфекции, моя способность поглощать подобное исчезнет вместе со мной. Поэтому, я не хочу, чтобы ты искал меня. Я не хочу, чтобы ты... - Поэтому тебе придется держаться, - Ло наклонился к ней, потянулся к ее губам: - Если я для тебя "не просто", как ты говорила, продержись... ради меня.       Их губы соприкоснулись, сплетая дыхания в одно. Стук внезапно ожившего сердца заглушил все окружающие звуки. Точнее сердец было два. Амалия тонула в этих сладостных ощущениях близости любимого человека. Она не знала, сон это или явь, видение или какая-то мистическая связь, но сейчас, в это мгновение ее губы сминали губы Ло, а его руки сжимали ее тело в объятиях. И этот их поцелуй был полон тоски, отчаянья и соли, Амалия даже ощущала ее кристаллики на нежной тонкой коже, как-то отстраненно размышляя об этом. Под закрытыми веками во тьме, девушка внезапно увидела яркую вспышку, невольно зажмуриваясь сильнее и выдыхая в губы Трафальгара.       За долю мгновения до того, как ее сознание вернулось в неприметную хижину на побережье, на фоне таинственного сияния в темноте, она уловила силуэт огромной тени, мелькнувшей на границе поля зрения. - Она призывает его! - вскрикивает седобородый старец. Его сильный голос глубоким эхом мечется среди мраморных колон, отражаясь от высоких гладких стен просторной залы, и теряется где-то под неосвещенным куполом. - Так разорви эту связь! - Раздраженно восклицает другой, черноволосый старик, впиваясь пронзительно голубыми глазами в погруженного в транс брата.       Тот морщится, плотно сводит губы. Напряженные плечи заметно подрагивают. Проходит несколько томительных минут, по его виску стекает капля пота. - Это не так просто, - выдавливает он, наконец.       Голубоглазый щурится: - Она не может быть настолько сильной. Значит, дело в нем... Почему мы не догадались отследить его нить раньше?       Он закрывает глаза и замирает, прислушиваясь к тонким планам бытия, недоступным простым смертным. В сером мареве безликих образов и размытых перспектив, он легко находит нужную ему нить, пересеченную с другой, отличной от остальных сильной распушенностью и опасно утонченной к абсолютно черному кончику. Старец тянется сознанием вдоль этой нити и натыкается на узелки у основания. Он вздрагивает, пытаясь прикоснуться к этому сплетению четырех разных судеб, и резко открывает глаза. Стон срывается с его губ. Он почти болезненно ощущает допущенный промах.       Черные глаза седого брата смотрят на него вопросительно: - Что там? - Ди! Из миллионов мужчин на земле она выбрала Ди! - зло шипит голубоглазый.       Оба они замолкают, задумчиво глядя в пустоту. - Эту связь не разрушить, надо признать очевидное, - в конце концов произносит черноволосый. - Нужно поторопиться, пока мы еще можем ее контролировать... - Вообще-то, способ есть, - медленно говорит другой. - Связь держится не только на том, что он из рода Ди. Уберем причину, сможем разрушить и ее, а, значит, узел распадется сам. - Она и так умирает, - согласно кивнул голубоглазый. - Можно попробовать. Передай решение Хэвоку, пусть позаботится об этом. Хотя, лучше, чтобы это сделал сам Ди. - Как ты это себе представляешь? - хмыкнул старец. - Она сейчас слаба. Добавить к этому любую травму и она не выдержит. Сейчас Ди Ватеру предстоит сражение с йонко. Как бы оно не закончилось для него, это все решит для нее. Если он погибнет, то известие об этом сломает ее. Если он выживет, без серьезных травм не обойдется и нам останется только организовать их скорейшую встречу. В любом случае, ее лучше держать поближе к месту будущей схватки. - Если Кайдо узнает, что она жива... - Знаю, сейчас, из-за них, будущее слишком зыбко и неопределенно, чтобы что-то решать. Всякое может произойти. Но, если все оставить так, как есть, возмущение нитей будет катастрофически сильным и волнения не улягутся долгие годы, как было после Роджера. Этот Ди бросил вызов миропорядку не случайно, он будто чует силу своего наследия. Он опасен не меньше, чем несносные Монки. - Тогда велю Хэвоку отправляться в храм на острове Комодо. Я успею добраться туда к их прибытию. Да благословит нас милосердная Богиня! - Траффи, мы идем... - улыбающийся Мугивара врывается в каюту Ло, вырывая его из цепких объятий сумасшедшего сна. - Эй, ты чего? - Луффи замирает в двух шагах от кровати капитана Пиратов Сердца. - Траффи? - Чего тебе? - огрызается Трафальгар, не узнавая собственный осевший голос. - Мы найдем ее, - Монки серьезно смотрит на другого Ди и уверенно кивает: - Мы обязательно найдем Мэл, я обещаю!       И Ло очень хочется ему верить. Ему надо ее спасти, чтобы спастись самому. В его черно-белом мире должно, наконец, взойти солнце. Лами очень любила его желто-золотистый цвет.       На губах капитана Пиратов Сердца тает дыхание его женщины.