Не оборрачивайся!

      Я сторожко ступаю по хрустливой опавшей листве, боясь выдать себя лишним шорохом, и вдруг слышу где-то там, в оставшейся по левую руку чаще, преисполненный боли крик. Минута уходит на то, чтобы решить — бежать вперёд или вернуться и посмотреть. Крадучись подхожу к крайним деревьям и пытаюсь рассмотреть смазанную тень, посеребрённую лунним светом.       — Не оборрачивайся! — рычит над моим ухом грубый мужской голос, пахнущий кровью.       Я замираю, боясь пошевелиться. Сердце так бесится, так прыгает в груди, что, кажется, с каждым ударом выбивает из лёгких последние остатки воздуха в них. Не дышу.       За спиной кто-то есть. Краем глаза я улавливаю его тёмный силуэт — высокий, бряцающий оружием и еле сдерживающийся, чтобы не прибить меня на месте.       Впереди раздаётся слабый стон, и тень изгибается сильнее прежнего. На поляне передо мной сидит, чуть ли не лежит, вжавшись в землю, то ли крайне худой парень, то ли очень угловатая девушка. Обнажённая фигура, чья кожа слабо мерцает в мёртвом свете луны. Фигура, вымазанная в крови и отчаянно зажимающая руками живот.       — Стерран? — сердито окрикивает стоящий позади меня. Не дышу.       — Да, брат… — откликается тот, на поляне, и наконец-то поднимает лицо, по-прежнему скрытое низко спадающими волосами. Белыми, как этот свет.       В темноте сверкают его глаза — жёлтые, горящие болью и ненавистью. Волчьи.       Меня толкают вперёд, приставив клинок к горлу и тесно прижав к себе. Спиной чувствую, что братец Стерана выше меня на добрых две пяди и шире в плечах раза в полтора. Я послушно переступаю ногами, ощущая своё сердце где-то в районе горла — оно гулко бьётся там, покинув привычную правую сторону груди, и от этого меня едва ли не тошнит. Но, подавив рвотный позыв, я сглатываю и вглядываюсь в задравшего голову юношу. Он смотрит на нас снизу вверх, дрожа, вероятно, от холода. Ему лет пятнадцать на вид, и нескладное, не вполне сформировавшееся тело служит тому подтверждением. Неправильные, чересчур заострённые черты, впавшие щёки, тонкие бескровные губы, глубокие тени под глазами и белёсые ресницы. Будь он аристократом из высшего света, это называли бы «интересной необычностью». Но этого мальчишку иначе как «уродцем» да «призраком» в детстве не дразнили.       — Поднимайся! — грубо требует его брат, и парень торопливо вскакивает на ноги, покачнувшись, но мигом восстановив равновесие. Да, Стеран весь в кровавых разводах, но на его теле нет ни одной раны, даже ссадины или мелкой царапины. Скорее похоже на то, что чья-то широкая изгвазданная лапища намеренно обтирала парня чужой кровью…       Я лечу на землю и зарываюсь носом в по-лесному рыхлый грунт прямо у его босых ступней.       — Что ты видел? — громогласно рыкает у меня над головой.       — Н-ничего, — выплюнув землю, отвечаю я, с перепугу даже заикаясь меньше обычного.       — Вррёшь! — рычит мужчина и, дёрнув меня за ногу, заставляет перевернуться на спину. Теперь уже я смотрю снизу вверх на эту парочку и наконец-то вижу незнакомца. Луна — прямо за ним, так что лица я всё равно разглядеть не могу. Зато вижу толстые, задубевшие от налипшей на них грязи варенки, мокрый (с чего бы? дождя не было уже три дня) кожаный плащ с мелкими серебряными шипами на локтях и заросшую косматую голову. Вид пугающий, как и голос его обладателя. Я привык думать, что такие здоровяки в душе — нежные и миролюбивые домоседы и вся их жестокость — напускная, показная. Однако точно не в этом случае.       — Что. Ты. Видел? — повторяет мужчина, склоняясь надо мной и втягивая носом воздух, будто пытаясь учуять мою ложь.       — Н-ничего, г-говорю же! — честно отвечаю я, мечтая сжаться в комочек и маленькой мышкой удрать прочь отсюда.       — Он говорит правду, Лес, ты же видишь, — робко заступается за меня Стеран, зябко ёжась и поочередно поджимая то одну, то другую ногу. Неудивительно — сегодня ночью в долине выпал первый снег, а бедняга стоит голышом.       Лес с сомнением хмыкает. А затем хватает меня за шиворот и, резким рывком поставив на ноги, говорит, повернувшись к брату:       — Мы возьмём его с собой. Твоей сестрре понрравится новая игррушка, — я вижу профиль с крупным, сломанным пару раз носом и довольный оскал, и тут Лес переводит взгляд на меня: — А ты — отдай-ка моему бррату свою курртку. Он замёррз.       С удовольствием! От вида холоднеющего парня мне самому становится морозно, уж лучше поделиться с ним одеждой, чем всю дорогу наблюдать, как он трясётся. И ведь ещё неизвестно, как далеко меня уведут.       Как знал, что не нужно идти через лес!

***

      Мы идём больше часа — без тропы, сквозь почти непролазную чащобу, и луна, как назло, скрылась за низкими плотными облаками, не оставив нам ни капли своего молочного света. Я иду, ориентируясь исключительно на светлое пятно волос юноши впереди и на периодические тычки в спину от Леса.       Стеран за это время ни разу не обернулся и не произнёс ни звука. Я не знаю, как он ориентируется в этом осиннике — деревья вокруг сливаются для меня в сплошную стену чуть сероватых стволов, звёзд не видно, и за весь путь мы не встретили ни озерца, ни дома. Никаких примет.       Лес тяжело сопит, воздух на выдохе со свистом прорывается через его сжатые зубы, однако ступает мужчина совершенно бесшумно, и даже скрытое под плащом оружие не выдаёт себя. И только я топаю, как слон, и регулярно спотыкаюсь, с трудом удерживаясь от падения. Я не привык ходить по лесу в абсолютной темноте.       Селение начинается внезапно. Ни забора, ни запаха человеческого жилья, ни огоньков. Просто в свете вновь выглянувшей из-за туч луны я вижу стоящие вразнобой домики — низкие, тёмные, скособоченные. Никакого усада, никаких будок или хозяйственных построек, даже деревья вокруг не вырублены и вплотную подходят к самым стенам. В жизни не видел такой странной деревни, да ещё и расположенной вдали от тракта и любой другой дороги.       Здесь явно не любят чужаков.       Стеран не останавливается, проходит мимо первого дома, второго, третьего… Мы сворачиваем у седьмого домика, отстоящего чуть в стороне от «главной улицы», если это можно так назвать — тропы всё равно нет, только трава здесь примята чуть основательнее, чем вокруг.       К рамам подбираются гигантские зонтики борщевика, в темноте напоминающие головы каких-то диковинных чудовищ. Среди них скрывается поросший мхом сруб колодца, покрытый сверху переплетённым лапником, как крышкой. Толстая дверь утоплена в проёме, и юноше, идущему первым, явно приходится приложить немалое усилие, чтобы втолкнуть её внутрь, открывая. Я не смею задерживаться и спешу за ним, не дожидаясь поощряющего толчка Леса.       Первое, что встречает меня в доме, это запах — гнилостно-сырой, вызывающий в голове целый ряд ассоциаций: мокрая земля, дождь, черви, заброшенный склеп… Да, пожалуй, последнее слово самое верное — дом похож на склеп. Маленькие тусклые окошки, затянутые мутным галловым пузырём, низкие потолки, этот странный запах и… каменный пол. Да, пол выложен каменными плитами, плотно подогнанными друг к другу и идеально отшлифованными. Странно.       В комнате, куда меня завели, — явно самой большой и «богато» обставленной в доме — совсем немного мебели: рассохшийся топчан в углу, простой деревянный стол из толстых досок, стоящие по обе стороны от него лавки, похожие на сам стол, как младшие братья, несколько массивных, окованных железными полосами сундуков и что-то вроде камина справа от входа. Интересно, как они его топят, если трубы я на крыше не заметил?..       Пока я разглядываю обстановку, Стеран ныряет в один из тёмных бездверных провалов в дальней стене. И когда он заходит в ту же комнату через другой провал, я даже вздрагиваю от неожиданности — во-первых, не ожидал, что он вообще вернётся, во-вторых, что вернётся оттуда, а в-третьих, что успеет за это небольшое время, буквально пару секунд, одеться. Теперь на парне просторная белая, застиранная до полупрозрачности рубаха и кожаные штаны, которые ему явно велики на пару размеров и потому подхвачены бечевой, удерживающей их низко висящими на бёдрах. Куртка моя, вероятно, канула в небытие, но я её судьбой не особо интересуюсь — самому бы выбраться.       Вслед за Стераном в комнату заходит, потупив взгляд и постоянно теребя руки, высокая девица, сложением больше напоминающая Леса. Нечёсанные, какими-то клочьями обрезанные рыжие волосы свисают на её лицо, лезут в глаза и странно топорщатся на затылке. Глазами девушка судорожно рыскает по полу, а губы её беззвучно шевелятся, как будто она, не переставая, что-то бормочет. Уверен, это и есть сестра Стерана, для которой меня, собственно, и привели.       — Ледарра, смотрри! Игррушка! — подтверждает мою догадку Лес, пихнув меня рукояткой ножа к центру комнаты.       Девушка, склоняя голову набок, неуверенно поднимает на меня взгляд. Глаза — такие же жёлтые, как у её брата, — кажутся потухшими, бессмысленными и словно смотрят сквозь окружающую действительность. Взгляд так и не сосредоточился на мне, но Ледара, выгибая шею, почти прижимаясь ухом к своему же плечу, направляется в мою сторону, перебирая при этом пальцами воздух, будто пытается ухватиться за что-то.       Сумасшедшая! Меня отдадут сумасшедшей дикарке с такими ручищами, что ей ничего не стоит сломать мне шею.       Родовая моя везучесть.       — Кррасивый… — тянет чокнутая, трогая мои спутанные волосы. Меня чуть не передёргивает от отвращения, но я сдерживаюсь, боясь разозлить Леса.       — Забиррай его, сестррёнка, — широким жестом позволяет мужчина, и Ледара, подхватив меня под локоть, с силой тянет меня к тому провалу, из которого появилась.       За своей спиной я слышу рычащий голос, в котором так и сквозит недовольство:       — Зачем ты оделся? Рраздевайся.       — Но, брат… — начинает Стеран, но его протесты тут же обрываются. Тихое мычание и глухой всхлип остаются моим последним воспоминанием о свете, а дальше я погружаюсь в пустую тьму.

***

      Сперва тишину нарушает только звонкая капель — в углу протекает потолок. Затем к ней добавляется шебуршание — подвал облюбовали крысы.       Напрягая глаза и до боли вглядываясь в абсолютную темноту, я на ощупь и на слух ползком перебираюсь к дальней от входа стене. Ледара не любит шума, а значит…       Короткий рывок — и хруст разгрызаемого хрупкого позвоночника. Я так привык к металлическому запаху, что даже не обращаю на него внимания. Плохо другое.       — Ешь! — отрывисто приказывает Ледара, и я не смею воспротивиться. Раздвигая пальцами надкусанную волчьей пастью шкурку зверька, припадаю к влажной, сочащейся кровью плоти. На вкус крыса почти так же отвратительна, как на слух. Сырое мясо наверняка кишит всякими паразитами, да и вообще неизвестно, не была ли эта тварь при жизни переносчиком какой-нибудь заразы, но меня такие мелочи не беспокоят уже два месяца. У меня просто нет выбора.       — Хорроший… — мучительница гладит меня по голове. Неизрасходованная сила в её руках превращает поглаживания в давление. Мне приходится изрядно напрягать шею, чтобы не вписаться носом в пол, и вдобавок изображать при этом кошачье мурчание, будто бы от удовольствия. Ледара довольна и отходит в сторону. Мне почти не противно.       — Ледара, гулять! — свет сального огарка, появившийся в распахнувшейся двери, заставляет меня на секунду ослепнуть, и только потом я могу разглядеть силуэт стоящего в дверном проёме Стерана. На парне всё та же рубаха и штаны, лишь волосы забраны в низкий хвост, из которого торчат во все стороны слишком короткие пряди. Отвыкая от света за целые сутки темноты, я долгое время не могу различить ничего, кроме смутных фигур, похожих на театр теней.       Ледара берёт меня за руку и тянет за собой, поторапливая. Она любит гулять.       Проходя мимо Стерана, замечаю на его шее новые багровеющие укусы и наливающиеся желтизной синяки — в вырезе рубахи. Лес колотит мальчишку каждый божий день, просто ради развлечения. Оборотничья регенерация справится с этим за пару часов, потому и все кровоподтёки выглядят так, будто им уже несколько дней. Но это нисколько не отменяет того, что парню причиняют боль.       А ещё брат его насилует.       Наверное, дознаватели из королевской охранки не назвали бы это изнасилованием, ведь Стеран не сопротивляется. Он просто безмолвно терпит всё, что вздумает сотворить с ним Лес, и никак не реагирует — ни вскрика боли, ни мольбы о помощи. И это бесит старшего оборотня ещё больше.       Мы выходим под лунний свет. Луна почти полная, а значит, скоро в селении будет праздник. Каждое полнолуние оборотни выходят на Большую Охоту и загоняют кого-нибудь из случайно подвернувшихся им людей. В прошлом месяце не повезло заблудшей грибнице. Быть может, на этот раз останется лежать на земле с разорванной глоткой припозднившийся одинокий купец.       Ледара тяжело переставляет ноги, придерживая рукой живот. В человеческом облике она поразительно неуклюжа даже для беременной. Лесу это нравится — он считает, это потому, что его щенок вытягивает из матери все силы, набираясь здоровья и мощи.       Стеран помогает сестре дойти до колодца и стянуть через голову её длинную рубаху. Парень быстро раскидывает лапник и вытягивает, напрягаясь всем телом, полную колоду кристально-ледяной воды. Ледара молча стоит под струями обрушившейся на неё воды, старательно скребя кожу изрезанной в полоски люфой, иногда щедро поливая её едко-кислым раствором мыльнянки. Пока оборотни заняты мытьём, я отхожу к кусту дикой ежевики и спешно обрываю первые созревшие ягоды, торопливо запихивая их в рот и глотая, не жуя. Пару недель назад Лес застал меня в кустах дикой малины, где я пытался хоть как-то утолить голод, и мне очень не понравилось то, что он за это сделал со мной. Но сегодня старшего нет в селе — он добывает пропитание для своей большой семьи. Я мог бы попытаться сбежать, но от голода я даже ноги передвигаю с трудом. Да и вряд ли в человеческом селении, на которое я набреду разве что чудом, с распростёртыми объятиями встретят грязного, оборванного, заросшего бородой эльфа с безумным взглядом. Скорее уж прирежут на всякий случай.       Стеран, неудачно ухватив колоду, не смог удержать её над сестрой, и тяжёлая колода соскальзывает, тюкнув Ледару в висок. Девушка, закатив глаза, падает на землю. Алая струйка быстро напитывает её рыжие волосы багровым. Я испуганно замираю, не отрываясь глядя на мокнущую рану.       — Ст-теран! — отойдя от первичного шока, окрикиваю я застывшего парня. Он дёргается и смотрит на меня пожелтевшими от страха глазами. В человеческом облике они у него красивого вишнёво-красного оттенка, но любая сильная эмоция толкает парня на грань превращения. Леса это раздражает, и он учит брата самоконтролю. Обычно это заканчивается тем, что окровавленный белый волк убегает в лес прятаться, а весь дом сотрясается — Лес вымещает свою злобу, молотя по стенам выложенного камнем подвала. Будь домик целиком из дерева, давно бы уже развалился. Хотя он и так на ладан дышит.       А всё потому, что младший брат никак не научится держать себя в руках.       И вот сейчас Стеран еле-еле сохраняет форму, хотя даже я вижу, как дрожит вокруг него воздух — явный признак скорой трансформации.       Этого мне только не хватало!       — А н-ну соб-берись! — подбегаю к парню и отвешиваю ему гулкую пощёчину в надежде на то, что таким образом помогу ему собраться с мыслями.       Ни черта подобного.       Волчонок только переключает своё внимание, и теперь глаза ему застит ярость. Его никогда не бил кто-то ещё, кроме Леса. Любая боль в его памяти — это метки, оставляемые братом. А он ненавидит брата.       Низкий рык, треск разрываемой одежды — и передо мной, с хрустом сломавшись в позвоночнике, вздыбливает шерсть белоснежный волк. Он крупнее своих лесных сородичей, хотя среди оборотней его называют исключительно «салагой» и «мелюзгой».       В звериной ипостаси вервольфы сохраняют разум. Теоретически. На практике же инстинкты имеют куда большее значение, что обычно играет самим оборотням только на руку. Но не людям, попадающимся им на пути.       Тяжёлые лапы упираются мне в грудь и толкают на землю. Оборотень стоит на мне и глухо рычит сквозь зубы. Я чувствую запах гнилого мяса, которым несёт из его пасти, и ощущаю, как в мою грудную клетку всё глубже и глубже впиваются ядовитые когти. Это не смерть — просто несколько часов паралича, как только яд доберётся до сердца, и оттуда кровь разнесёт его по всему телу. Но какая разница, если над тобой уже нависла зубастая тварь?..       — Тш-ш-ш… — успокаивающе шепчу я, путаясь пальцами в густой шерсти и притягивая волка к себе. От неожиданности он сильнее напрягает лапы, сопротивляясь и порываясь сбежать. Я не отступаю — глажу, шепчу, обхватываю волка ногами и тянусь лицом к его морде.       Внезапно Стер фыркает и сдаётся — его лапы сползают по бокам, и оборотень просто плюхается на меня всем весом, утыкаясь носом в мою шею.       Лес бесится и орёт, что Стеран должен возвращать себе контроль через боль и гнев. Он не знает, что, набегавшись по чаще, волчонок пробирается в дом через прорытый им же лаз и прячет морду у меня на коленях. Мы можем сидеть так час или два… а можем и не просто сидеть. Я думаю о Стеране как о человеке, даже если у него четыре лапы и мокрый нос. Не знаю, о чём думает он, но после любви превращение в человека даётся ему легче всего. И у него даже хватает сил на то, чтобы требовать повторения.       Так было не раз и не два. Даже не сто, наверное.       — Тш-ш-ш… — уже скорее по инерции бормочу я, с трудом дыша под лежащим на мне волком. В нём чуть меньше центнера, во мне же сейчас хорошо, если шестьдесят кило.       Становится горячо и мокро — от обращающегося Стерана парит. Каждая трансформация — это ужасная потеря энергии. Две подряд — и взмокший парень, распластавшись на мне, дрожит и дышит с хрипами, чуть ли не теряя сознание от изнеможения.       С надсадным эханьем сталкиваю Стерана на землю, где он и остаётся валяться, а сам на карачках ползу к Ледаре.       — Д-дышит… — прислушавшись, почти прижавшись ухом к её губам, шепчу я. Слава богу, жива!       Я никогда не был лекарем, но ужас перед грозящей нам расплатой, наверное, мобилизует во мне какие-то скрытые резервы.       Холодный компресс из её же сорочки и пара веских пощёчин заставляют Ледару очнуться. Оборотниха, встрепенувшись, резко садится и тут же с мученическим выражением лица хватается за живот. Надеюсь, плод не переживёт этот маленький эпизод. Чудовища вроде Леса не должны размножаться.       — Ид-дём в д-дом, — помогаю девушке подняться и, служа ей скорее моральным костылём, чем реальным, веду в наш подвал. Она ещё шатается (больше обычного) и часто-часто моргает. Единственное, на что можно рассчитывать, это на то, что её словарного запаса не хватит, чтобы нажаловаться на Стерана старшему.       Ледара неожиданно быстро и спокойно засыпает, мне даже не приходится приматывать её верёвками к лежбищу.       — Зар, — тихо зовёт Стеран, чуть приоткрыв дверь. Я подхожу к двери, не показываясь в образовавшейся узенькой щели, и прислоняюсь ухом к мокрому дереву. Я могу не отвечать — оборотень слышит даже то, как у меня по телу бегают мурашки от его голоса.       — Зар, прости меня… — умоляюще шепчет парень. Я молчу.       — Всё ведь хорошо, Зар? — обеспокоенно спрашивает Стеран.       «Всё хорошо, малыш. Всё просто прекрасно. Мы все живы. Мы живём в одном доме, у нас даже есть своя комната. Мы каждый день едим мясо, не то что те голодранцы, которые меня растили. О большем и мечтать нельзя».       — Зар?.. — ещё раз повторяет Стеран и, тихо всхлипнув, шмыгает носом.       Я молчу. Ну а что я могу сказать?..       — Давай убежим? — почти скулит под дверью оборотень.       «Давай. Давай побежим через кишащий волками и ловчими лес, прочь от твоего брата, от полоумной сестрицы, от кровожадных соседей, которые давно примеряются к моей шее. Побежим к добрым парням из охранки, которые уже третий месяц, как безрезультатно ищут вора и убийцу Зартрама, сбежавшего из королевской тюрьмы за день до собственной казни. Давай убежим, Стер».       — Я тебя люблю, — совсем неслышно шепчет Стеран, и дверь, чуть скрипнув, закрывается. Я слышу за ней хрипенье старых ступеней, по которым парень поднимается наверх.       «Я тоже тебя люблю, мой мальчик. Я тоже».