Deep down you know

Он знает, что мертвым не нужно спать. Он знает это давно. Еще с тех пор, как проводил часы в темноте, наблюдая за ее бледным лицом, тем, как двигались ее губы, едва заметным трепетом крыльев носа, когда она вдыхала, и легкую дрожь ее пальцев, когда сны были не слишком приятными. Он помнит, как сидит рядом с ней – ее голова клонится к его плечу, ее тонкие ладони в его руках, едва ли теплые, но той же температуры, что и его. Еще живые, хрупкие, нежные косточки под тонким покровом кожи, светлеющие полукружья ногтей, ее дыхание и взгляды из-под ресниц. Живая. Как они сидят на полу, лицом друг к другу, по-турецки скрестив ноги, и вновь ее пальцы, перелистывающие старые газеты или дотрагивающиеся до болезненно бьющего в висок пульса – его сердце мертвое, но все равно бьется. Он не может говорить, он боится нормальных людей, горемычный калека, а его единственное лекарство – ее обещание остаться. Она обещает, что никогда его не покинет, и даже умирает в его объятьях, по-прежнему любимая, пока он прижимает ее руку к губам - и даже возвращается, когда он освобождает одолженное дыхание Мэдисон от уз тела. Ведьма знала тьму, но не пожалела единственное, что держало его. Ведьме не стоило притворяться живой. …Он держит ее за руку – мягкая, расслабленная кисть, и мучается болью – спину сводит судорогой, но он не опускается на подушку, иначе не сможет так близко смотреть ей в лицо и, слушая вдохи, благословлять Верховную. В глубине души Зои знает, как давно он присматривает за ней, пребывающей в царстве Морфея – уж коль божки вуду реальны, отчего бы и ему не быть реальным? Знает она и то, что никогда не была против.