Король и Звезда

             Звезды.       А что вы знаете о них?       Только ли это сияющие сферы, что по ночам мириадами ярких искорок устилают черный бархат ночных небес? Или они такие же, как мы? Живые, сияющие и прекрасные создания, которые смотрят на нас по ночам с головокружительной высоты, наблюдая за тем, что происходит там, далеко внизу, на просторах расстилающейся под ними земли?       В любом случае звезды невероятно красивы. Мерцающие капельки расплавленного серебра на бескрайнем и таинственном небе, они завораживают своим льдистым светом, пленяя и маня обещанием раскрыть все те тайны, что хранят в своей бесконечной памяти. Ведь звезды живут намного дольше людей; по сравнению с их жизнью человеческая напоминает лишь только мимолетную вспышку молнии в ночи. О, сколько на своем веку каждая звезда, даже самая маленькая, повидала таких вспышек! Сколько тайн, историй и преданий, что давно уже утеряны в пучине времен, хранят в своих сердцах обитательницы ночного неба, безмолвные свидетельницы бушующих под ним страстей.       Всё-всё помнят звезды. Ведь память их исчисляется не веками, но почти тысячелетиями. Вечно молодые, вечно прекрасные и такие же льдистые, хранят они в своих сердцах множество историй. Собирают их. Истории, что потом превращаются в Сказания Звездных Небес. Сказания давно минувших дней о доблести и чести, о смелости и самопожертвовании, о коварстве и предательстве, о страсти и любви…       Если бы кому-нибудь пришло в голову спросить обо всем этом у звезд, то они бы рассказали. Поведали секреты и тайны давно сгинувших королевств и династий. Рассказали бы о том, как из простого плотника или деревенского мальчишки можно чудесным образом превратиться в доблестного правителя и справедливого воина. Поведали бы о том, как среди тысячи тысяч холодных сердец найти то, что будет пылать лишь только для тебя одного. Как найти и удержать свою любовь. Обо всем этом рассказали бы заинтересованному слушателю звезды. Если бы нашелся таковой. Тот, кто прислушается к их шелестящим в ночи голосам и различит слова, что складываются в мягкую мелодию древних сказаний.       Но, увы, вряд ли найдется тот, кого так ждут и зовут звезды. Не было еще такого человека, что услышал бы и внял их переливчатым голосам.       Потому что слишком тихи они для человеческого уха. Слишком холодны для его пылающего неуемным огнем сердца. Как и сами звезды, которые могут лишь только собирать и собирать в своих сердцах бесконечные сказания в надежде, что хоть одно из них согреет их ледяные души, позволив наконец-то понять все то, о чем они каждую ночь шепчут с бархатного далекого неба. Ведь у звезд холодные сердца. Именно поэтому они настолько прекрасны, насколько и далеки от пылающего, бурлящего даже в непроглядной ночи ярким светом мира людей, которые, подобно далеким зарницам, вспыхивают далеко внизу, лишь на миг озаряя своим светом окружающий мрак, и затухают, прогорев насквозь.       Краткий миг жаркого и такого пленительного сияния или же долгие века мерного и холодного света... А что бы выбрали вы? Бурный огонь сжигающих вас чувств или же ледяное спокойствие умиротворенного существования?       Звездам чужды любые эмоции. Они просто отказались от них ради возможности вечно и прекрасно сиять, забыв, что значит чувствовать и ощущать такие вещи, как любовь, счастье, ярость, гнев…       Все это, что так привычно для людей, чуждо и странно для них. Они не знают, как это — чувствовать. Но все же неосознанно стремятся научиться этому вновь, собирая и собирая, а после сохраняя в своих сердцах бесконечные истории, подсмотренные там, далеко внизу жизни, в надежде, что однажды одна из них тронет ледяное сердце.       И тогда звезда вспыхнет ярким, опаляющим пламенем, подобным сиянию жаркого солнца, и, не выдержав тяжести вновь проснувшихся эмоций, скатится по небосклону вниз, на краткий миг снова познав, что же такое быть человеком…       До самого горизонта, что теряется в мерцающей дымке легкого серебра, насколько хватает глаз, раскинулось белоснежное пушистое покрывало, что толстым мягким слоем укрыло истосковавшуюся по ласке, истерзанную поздней осенью землю, превратив бескрайнюю степь в царство холода и снега, который мягко и загадочно сверкает под нежным светом взошедших звезд, заботливо укутывая исстрадавшуюся Мать. На этот раз отгремевшая буря оказалась лишь необходимым злом, принесшим с собой покой и тишину первой зимней ночи.       Впрочем, умиротворению не суждено было длиться слишком долго. Потому что вместе с проснувшимися и высыпавшими яркими алмазными гирляндами на небо звездами проснулся и проказник ветер. И тут же весело засвистел и засмеялся, вовсю проказничая и носясь на вольном просторе, наконец-то выпущенный из жестокой упряжки непогоды, наслаждаясь вновь обретенной свободой. Вздымая снежные буруны, закручивал он легкие льдинки в сверкающие на звездном свете вихри. Играл свою излюбленную симфонию в ветвях редких замерзших деревьев, ластился к звездам, добродушно упрашивая рассказать ему свои бесконечные истории, звал их танцевать вместе с ним и, получив отказ, никогда не расстраивался — только еще веселее смеялся и свистел, танцуя так, чтобы всем вокруг становилось завидно. И кричал во весь голос:       — Смотрите все! Я свободный, свободный!       И с упоением летал, кувыркаясь меж небом и землей, и пел свои задорные песни скучающим звездам. Потому что в этой глуши лишь только иногда слишком докучливый ветер был их единственным развлечением. Ведь вряд ли найдется тот, кто осмелится ступить в это вечное царство холода и ветра, который действительно считал все эти просторы своими владениями и всегда ревностно охранял их границы. Ибо никто не смеет ступать на заснеженную землю степей в то время, пока тут властвует вырвавшийся наконец-то на свободу бог.       Потому как гнев его за подобную вольность бывает страшным. Переменчивый и непостоянный, он слишком резко менял свои настроения. И никогда нельзя было знать наверняка, в какую же сторону он подует в следующий миг. И будет ли это ласковое, почти что нежное прикосновение, легкое как перышко, или же штормовой шквал разъяренной стихии. Поэтому даже звери старались не нарушать границы так ревностно охраняемого ветром царства.       И посему развлечься скучающим звездам тут было совершенно нечем. Но эта ночь была не похожа на череду ей подобных, что обычно проходили в пустой болтовне с переменчивым ветром. Что-то изменилось. Какое-то неясное движение далеко внизу, прямо на заснеженной равнине, привлекло внимание законных обитателей этих мест.       Кто-то оказался настолько глупым и безрассудным, что посмел нарушить покой зимней степи. Кто-то, так или иначе, но осмелился бросить вызов ее полноправному хранителю и властелину, что с яростным воем почти сразу же налетел на чужака, больно кусаясь и кружа вокруг неразумного человека голодным волком.       Потому что только человек мог быть настолько самонадеянным, что решил, будто подобная вольность может сойти ему с рук.       А боги, как известно, такого неуважения не прощают.       — Смерть тебе, смерть! Умри, умри, умри, умри! — воет взбешенный, потревоженный ветер, яростно кружа вокруг чужака и нападая, больно жалит, бьет морозом, засыпая горстями колючего снега. Все норовит сбить с ног, не позволить пройти дальше, заморозить, не пустить…       Но, несмотря на все нападки разозленного природного божества, дерзкое, ненавистное ему существо упорно продолжает брести через заснеженную равнину, оставляя после себя только цепочку неровных следов, что жадно и яростно слизывает за ним голодный ветер, все не теряющий надежды проучить неугодного и сломить его, заставив замерзнуть тут, в снегах, но тщетно. Люди очень упрямы и, несмотря на свою поразительную хрупкость, невероятно сильны. И упорны. Чего не скажешь о богах. А посему ветру вскоре надоедает нападать на так не понравившегося ему странника, и он затихает, оставляя несчастного в покое, а сам же устремляется за своим новым порывом, отправляясь вновь танцевать под светом любимых звезд.       Которые тоже теряют интерес к ненормальному, который с каждым своим неверным шагом только все дальше и дальше забредает в бескрайний снежный простор, вскоре теряясь там. И только лишь одна пара глаз продолжает следить за мерным, иногда прерывающимся движением усталого человека среди раскинувшихся снегов. Что-то знакомое чудится в размытых очертаниях согбенной фигуры. И маленькая звездочка, поддавшись мимолетному порыву, только ниже спускается по небосклону, чтобы лучше рассмотреть и, может быть, узнать…

*  *  *

      Ветер свистит в ушах. Режет и яростно жалит, голодным волком вгрызаясь в лишь слегка прикрытое рваным тряпьем тело. И ты кутаешься в некогда роскошный плащ, надеясь удержать хотя бы крупицы тепла, что утекают сквозь пальцы, подобно воде. Как и последние крохи сил, на которых ты все еще держишься, продолжая упрямо переставлять почти негнущиеся от усталости ноги, все дальше и дальше забредая в заснеженный простор, что раскинулся перед тобой до самого горизонта, теряющийся в серебристой дымке кружащегося снега.       Именно туда ты идешь, гонимый лишь только своей еще не сломленной гордостью и врожденным упрямством. Именно туда, к горизонту, что манит, обещая и нашептывая то, что уже никогда не исполнится и не сбудется.       Это раньше ты мчался с гордо поднятой головой навстречу ветру, понукая коня скакать все быстрее и быстрее, чтобы перегнать свою собственную тень, чтобы достичь, добраться до этой загадочной и так манившей тебя черты, каждый раз искушавшей все больше и больше. Звала, манила, нашептывала обещания чего-то… Что так и останется лишь в мечтах. Хотя ты давно уже забыл, что собой представляют эти самые мечты. И как это — мечтать.       Все это осталось где-то там, кажется, далеко в прошлом, в какой-то другой жизни, в каком-то другом мире. Потому что сейчас весь твой мир — это бескрайняя белоснежная пустыня, которая раскинулась вокруг, насколько хватает глаз. И единственный спутник — лишь ветер, что разъяренно рычит, мечась вокруг диким зверем, кусая и жаля исстрадавшееся тело. Он взметает целые снежные вихри, швыряя прямо в лицо пригоршни колючего снега, который больно, едва ли не до крови царапает кожу, заставляя алые капельки выступать на порезах. И тут же замораживает их, выстужая последние крохи тепла из и так озябшего тела. Стремится захлестнуть, сбить с ног, чтобы навсегда похоронить под пушистым покровом ледяных хлопьев.       И ты бы с радостью подчинился этому неистовому напору природного божества, сдался ему, но неиздохшая, хоть и израненная, твоя гордость не позволит этого сделать. Нет, только не так. Прошедший через столько схваток, переживший столько жестоких боев, что оставили на тебе множество меток и только еще сильнее закалили, ты просто не можешь сдаться вот так. Пусть даже и богу. Нет. Только не так.       Поэтому ты, как бы тебе ни хотелось, как бы ты ни устал, все равно упорно продолжаешь переставлять одеревеневшие ноги, еще глубже забредая в заснеженную пустошь. С каждым шагом уходя все дальше и оставляя далеко позади предыдущую жизнь в том, другом мире.       Мире, который был полон света и тепла. Любви и радости, обернувшихся потом отчаяньем и болью, что, кажется, иссушает изнутри, лишая самой возможности чувствовать, ощущать.       Ибо некогда гордый, сильный и величественный правитель волей своего же собственного народа превратился в изгнанника. Того, кому нет и не будет больше дороги назад.       Нетвердо ступившая на снег нога подворачивается о скрытый коварным белым покрывалом камень, и с тихим стоном мужчина падает в сугроб, бессильно растягиваясь на земле. И, кажется, что нет и не было никогда в его жизни ничего мягче и теплее этого снежного одеяла, что постепенно нежным покровом легких снежинок укрывает его почти с головой. И так хочется глубже зарыться в такой ласковый снег, еще плотнее укутаться в него, как в самый настоящий плед, и наконец-то закрыть глаза, отдаваясь во власть мягкого, спокойного и умиротворенного сна. Ведь он так устал…       Легкая дрожь прокатывается по все еще не утерявшему своей силы, кое-где лишь едва прикрытому одеждой телу, и мужчина встряхивает головой, прогоняя мимолетный дурман. На миг ему показалось, что он в своей спальне, только вот не могло быть там торжествующего смеха вновь подувшего ветра, сорвавшего тонкий покров робких снежинок с его спины.       Широкие ладони медленно упираются в землю, сминая белоснежный покров, на плечах вздуваются перевитые жилами мышцы, и странник медленно приподнимается, сначала поднимаясь на колени, а затем уже выпрямляется в полный рост, встав на ноги. На лицо падают спутанные чернильные пряди, припорошенные серебристой сединой, будто снегом. Закрывают лоб, лезут в глаза. Он откидывает их назад привычным усталым движением, машинально расправляя плечи и вскидывая наконец-то голову, чтобы увидеть…       Мерцающую полосу горизонта, что, как и в былые времена, манит своей загадочностью и обещанием чего-то большего. Того, чего он так страстно желает.       Ведь где-то там, за степями, должны быть людские поселения, разбросанные среди бескрайних снегов. Мало кто еще может быть настолько безумен, что осмелился бы пересечь зимнюю степь лишь на своих двоих. Но что ему терять?       Уже нечего. Кроме жизни. И жгучего желания увидеть все-таки солнце. И не только в насмешку тем, кто наивно верил, что он банально замерзнет среди этих чертовых снегов. А потому, что он слишком сильно истосковался по солнцу, чтобы сейчас вот так просто умереть среди пусть и прекрасной, но все же ночи.       А посему, сцепив зубы, странник упорно продвигается вперед, с трудом переставляя ноги, но продолжая брести туда, куда его манит дымчатый горизонт.       В эту ночь маленькая звездочка против обыкновения припозднилась, выйдя на небо, когда уже все, даже самые ленивые из ее соседок, вовсю сияли на черно-бархатном полотне небосклона. Хотя вряд ли кто-нибудь заметил ее отсутствие на обычном месте.       Потому что маленькая звездочка была настолько маленькой, что ее неясный свет всегда затмевали старшие сестры. И при всем желании мало бы кто приметил ее сияние, что было незаметно среди ярких свечений ее родственниц.       Но даже несмотря на это, маленькая звездочка всегда выходила на небо, как и все остальные, потому что не очень важно, как именно ты сияешь. Тускло или ярко. Это заложено в самой природе звезд. Они рождены для того, чтобы сиять, пусть даже так незаметно и слабо. Но иногда совсем не это важно, ведь верно?       Поэтому маленькая звездочка всегда выходила на небо раньше всех других и оставалась там вплоть до первых, еще сонных солнечных лучей, что окрашивали небо в яркие, резкие для чувствительных глаз звезд цвета, буквально прогоняя припозднившиеся серебрянки.       Но в этот раз маленькая звездочка почему-то замешкалась. А впрочем... Ну опоздала она, какое это, в общем-то, имеет значение? Торопиться был бы смысл, если бы она светила над каким-нибудь городом или еще над каким-то местом, где может произойти что-то интересное. Но здесь, кроме заснеженной пустыни, раскинувшейся далеко внизу бескрайним морем серебрящегося снега, больше ничего и не было. Ну и еще, конечно, докучливый ветер, что каждый раз надоедает своими танцами и просьбами рассказать и сегодня какую-нибудь новую историю.       А вся проблема была в том, что маленькая серебрянка знала не так уж много преданий. В основном только те, что иногда рассказывали другие звезды, что были намного старше ее самой. А она же была еще слишком молодой и не накопила столько сказаний и легенд, как они. Лишь только незначительные и неинтересные рассказы про обитателей леса и степей, за которыми она обычно наблюдала. Ведь чтобы путешествовать по небу, в одном и том же месте надо было просветить больше тысячи лет. А серебрянке и за треть этого строка еще не перевалило. Так что какие уж тут путешествия?       Правда, была одна история. Про маленького мальчика, который одно время любил приходить в степи. Вот только маленькая звездочка никому и никогда бы эту сказку не рассказала. Да и было все это слишком давно…       Поэтому она и не торопилась на небо в этот раз. И как потом оказалось, очень зря. В царство ревнивого ветра забрел какой-то чужак, чем привел порывистое божество в праведную ярость. И именно его гневные крики и разбудили в этот раз серебрянку, заставив поскорее выйти на небо и посмотреть, что же именно случилось.       Разозленный донельзя ветер мстительным вороном кружил вокруг медленно и упорно бредущего и сопротивляющегося ему человека. Которого порывистому божеству так и не удалось сломить, несмотря на все его попытки и старания. И вскоре ветер потерял к нему интерес, как и до этого оживленно перешептывавшиеся звезды. Ведь что забавного в том, что этот маленький человечек монотонно продолжает брести куда-то без видимой цели? Куда интереснее было, если бы он все же умер, когда ветер продолжил бы его мучить. Но переменчивому божеству наскучило с ним забавляться, и он опять унесся куда-то на просторы степей танцевать свои бесконечные танцы.       Вот и звездам тоже надоело следить за медленно продвигающимся через снега человечком. Всем, кроме маленькой звездочки, которой вдруг почудилось что-то знакомое и давно забытое в этом маленьком и хрупком человечке, так упорно, упрямо боровшемся со стихией и все продолжавшим брести куда-то вперед. То падая и опять вставая, то замирая на месте и снова продолжая движение, он медленно шел и шел куда-то. Туда, где в серебристой дымке тонула и терялась линия далекого горизонта.       И было в этом его стремлении что-то такое чарующее, что маленькая звездочка невольно все продолжала следить за человеком, спускаясь все ниже и ниже по небу, стараясь получше его рассмотреть, увидеть, а может быть, даже и узнать.       Потому что в памяти шевельнулось что-то почти уже забытое. Тот самый маленький мальчик, одно время каждую ночь приходивший в степи, так же стремился к той самой заманчивой черте дымчатого горизонта. Стремился перегнать ветер на своем молоденьком и норовистом жеребенке, который, так же как и хозяин, наслаждался ощущением скорости и свистящим в ушах ветром.       И они устраивали самые настоящие гонки с веселым божеством, а потом, измученные, но невероятно довольные, раскидывались на сочной и мягкой траве, и мальчик звонко смеялся, протягивая ладошку к небу.       — Звездочка, звездочка, — тихо шептал малыш, счастливо улыбаясь и сверкая своими яркими, как сами звезды, глазами. — Продолжай светить для меня, звездочка. Ты одна остаешься со мной до утра и раньше всех встречаешь вечером. Свети, свети, звездочка…       И маленькая звездочка светила. Ради этого маленького мальчика с глазами, в которых, кажется, поселился ее собственный свет, она каждую ночь выходила на небо раньше всех. И уходила только с первыми лучами солнца, когда оставаться на небе уже не было возможным. И так она делала каждую ночь, даже когда так просивший ее об этом мальчик перестал приходить в степь, чтобы с ней увидеться.       И теперь что-то неуловимо знакомое чудилось ей в этом так не похожем на того мальчика человеке.       Который в этот самый момент, кажется, уже окончательно растерял остатки сил, что до этого не давали ему сдаться, и мужчина тяжело опустился на колени, закидывая голову к бескрайнему ночному небу, неуловимо уже начинающему бледнеть на далеком востоке.       — Звездочка, звездочка…       Почти неслышный шепот, сливающийся с шелестом легкого ветерка, срывается с едва шевелящихся, онемевших от холода губ. Невидящий взгляд потухших, некогда сиявших, словно сами звезды, глаз упирается в темное небо, с которого постепенно пропадают серебрянки, одна за другой. Мужчина, как в далеком детстве, из последних сил протягивает к темным небесам огрубевшую ладонь.       Самонадеянно было полагать, что его и без того скудных сил хватит на то, чтобы преодолеть заснеженную пустыню, в которую каждую зиму превращаются степи. Впрочем, он всегда был самонадеянным. Всегда упорно шел вперед, не оглядываясь назад, и всегда, всегда у него все получалось. Просто в этот раз…       Видимо, он уже никогда не увидит солнца. Что ж, наверно, его судьба такая. Переменчивая и вздорная девка, которая всегда его любила, в этот раз решила отыграться. Но он не жалеет. Ни о чем. Ни капли. Только немного грустно оттого, что он так и не увидит солнца. И хоть до рассвета осталось всего ничего, но даже этого времени у него уже нет. Сердце, такое сильное и непоколебимое, бьется все натужнее, и с каждым таким его ударом из тела по капле уходит жизнь. Сколько их еще осталось, этих ударов? Две сотни, три? Пока оно не стукнет гулко в последний раз.       — Звездочка, звездочка, — тихо шепчет стоящий на коленях мужчина, закинувший голову к постепенно светлеющему небу и упорно ищущий на нем ту самую, самую маленькую звездочку, что всегда встречала и провожала его, когда он приходил поиграть в степь, поиграть в догонялки с ветром.       — Звездочка, ты все это время светила для меня, — мягко, совсем по-мальчишески улыбается странник, найдя наконец-то свою серебрянку и протягивая к ней раскрытую ладонь.       — Звездочка, посвети для меня еще немного? — тихо шепчет мужчина, не надеясь быть услышанным.       Но его все же слышат. Маленькая звездочка, спустившаяся наконец-то достаточно низко, чтобы рассмотреть человека, узнала в нем того самого мальчика, что когда-то так тепло ей улыбался, прося светить для него всегда.       — Я посвечу, — тихо улыбается серебрянка, стараясь сиять так ярко, как только может. — Но ты смотри только на меня, — еле слышно шепчет она, спускаясь еще ниже по небу, чтобы человек услышал. И он слышит. Снова мягко улыбается, и на этот раз в грустной улыбке мелькает светлое счастье, и тянет к ней руки.       — Звездочка, звездочка, свети для меня. Свети для меня всегда. Моя маленькая звездочка. Лишь ты не отказала мне в своем свете. Только ты. Стань для меня моим солнцем, звездочка… — едва слышно, в тихом забытьи шепчет мужчина, без сил оседая на снег, но все еще продолжая тянуть к небу руки.       Свет маленькой звездочки, его маленькой звездочки — вот все, что он увидит в последний раз. А он так мечтал все же увидеть солнце. Но не смог…       Серебристые, подобные свету вечных небесных красавиц, глаза странника закрываются, руки медленно опадают в снег.       «Стань для меня моим солнцем, звездочка…»       Лишь только тихий шепот, подобный легкому порыву ветерка, доносится до маленькой серебрянки, сердце которой вдруг сжимается.       Она всегда была маленькой, всегда была самой тусклой и самой хрупкой из всех своих сестер. Но маленький мальчик, даже несмотря на это, заметил ее. Только лишь ее из мириад подобных ей. И ради него она все это время светила.       «Стань для меня моим солнцем, звездочка».       — Я стану…       Мягкий, почти ласкающий шепот. Нежная улыбка. И яростный, взметнувшийся шквальным валом порыв исполнить желание того, кто назвал ее своей.       Никогда и ничего еще в своей жизни маленькая серебрянка не желала так, как светить. Светить так ярко, так тепло и так ослепительно, как само солнце. Ради маленького мальчика. Чтобы исполнить его желание. Чтобы согреть его. Чтобы снова увидеть, как зажгутся манящим огнем его так похожие на вечный свет звезд глаза. Чтобы остаться с ним. И сиять только для него.       Чувства, столь чуждые звездам, но столь необходимые, взметаются глубоко в сердце, яростной, всепоглощающей волной поднимаясь из самых глубин такой холодной на первый взгляд души. И ломают, растапливают вековой лед звездного сердца, заставляя его пылать подобно человеческому. Подобно самому солнцу, которое, не выдержав тяжести этих неизведанных еще чувств и желаний, срывается с небосклона, яркой вспышкой прочерчивая ослепительно голубое полотно и неумолимо падая прямо в руки заставившего его загореться человека. Который со счастливой улыбкой заключает в объятия свою звезду, что так ослепительно и опаляюще пылает для него.       — Мое маленькое солнце.       Тихий, едва слышный последний вздох и счастливый выдох догорающей звезды.

*  *  *

      А наутро деревенские жители, еще ночью заметившие яркую вспышку, что прочертила небо и упала почти рядом с их деревушкой, нашли на пригорке замерзшего путника в изодранной, прохудившейся одежде. Он лежал в кругу растаявшего и оплавленного снега, присыпанный мерцающей серебристой пылью, со счастливой улыбкой на губах обнимая кого-то невидимого.