Люблю тебя

Где-то глубоко Томас помнил, что это неправильно. Помнил, что в том мире, где они когда-то жили, подобное было мало приемлемо и практически никогда не одобрялось. Но когда Минхо целует его, притянув за ворот футболки, он и не думает отстраняться. Практически тут же отвечает и раскрывает губы, пытаясь втягивать воздух, не разрывая поцелуй. Хватка с ворота исчезает, и они оглаживают друг друга везде, где только могут дотянуться, сталкиваясь пальцами, беспорядочно шаря ладонями по телу. Вмиг становится всего так много и мало одновременно. Почему-то Томас даже не задумывается, о том, о чём мог бы задумываться. Напротив, всё время, что он был здесь, то ощущал ком практически одних лишь тягот. Время от времени тот разбавлялся разговорами с Чаком, любопытством и чем-то другим - мимолётным и не способным отвлечь от всепоглощающего напряжения и тревоги. Поэтому сейчас Томас отвечал Минхо со всем жаром и страстью, которые были у него внутри, забывая хотя бы на некоторое время, что ничего хорошего в будущем им не уготовано и что до финиша они дойдут, наверняка, не все. Томас не замечает, что меняет положение с сидячего на горизонтальное и что Минхо уже нависает над ним сверху. Всё вокруг сплетается для него в клубок ощущений, изобилующих теплом из груди - в ней становится так свободно и так мягко в этот момент. Страж разрывает поцелуй, младший из бегунов на это слегка огорошено застывает в воздухе, а после откидывает голову на траву, ожидающе смотря на него. Минхо проводит ладонью по его лицу и глядит как-то неверяще, с легким налётом беспокойства. -Я люблю тебя,- говорит он, и Томас даже не допускает мысли, что тот может говорить неправду или собирается обратить сейчас всё в шутку. -Всегда любил,- Томас желает ответить, что любит его тоже, но Минхо выглядит так, как будто хочет сказать ещё чертовски много и для этого вряд ли хватит даже целой ночи. Проходят долгие секунды, азиат вновь с жаром сминает его губы своими, Томас ощущает в этом поцелуе отчётливый привкус горечи и боли. Так длятся долгие часы, они целуются и обнимаются, раз за разом, говоря откровения, которые раньше не решались обличить даже сами себе.