Сборник драбблов на разные темы

Однажды Василий Подгорный умер. Шел, уткнувшись в телефон, через дорогу, на красный, и умер. Сбил грузовик, на высокой скорости ехавший по своим грузовиковым делам. Водителя не нашли, спасти Василия не успели. Но на его удивление, смертью существование личности не закончилось. У него не было тела, но осталось какое-то «я», которое вполне воспринимало окружающий мир. Светящийся шарик, летающий вокруг своего бывшего вместилища. А потом шарик затянуло. Не ввысь, нет. Вне времени и пространства. Бывший Василий даже не понял, собственно, куда. Зато он увидел, как проносятся воспоминания. Так, словно кто-то поставил слайд-шоу из его жизни. Он видел каждый свой агрессивный комментарий в интернете. Слышал каждое злое слово. Видел, как бил мать, будучи пьяным. Видел, как бросил жену с двумя детьми – и, что страшнее, видел, как им после этого жилось с его двумя тысячами «алиментов». Все «кадры», где он делал что-то плохое, отсвечивали красным, и чем больше он их видел в огромном черном Ничто вокруг, тем тяжелее ощущал себя, то, чем он стал в этой реальности. Его как будто придавливало под грузом всего совершенного. А поступки «шли» по возрастанию негативных последствий. От злобного комментария до удара, от удара, до «случайного» толчка знакомого под поезд в метро – очень уж Денис его бесил своими рассуждениями о равенстве и братстве, и не ожидал он, что тот правда упадет и не успеет подняться, пока не приедет поезд! Последним, как ни странно, оказался разговор с матерью. Она пыталась уговорить его вернуться в семью и бросить пить, а он – послал ее матом и пожелал сдохнуть. Что стало с нею, в «кино» не показывали, но больше они не общались, и Василий догадывался, что ничем хорошим тот разговор не кончился. А потом началось другое «слайд-шоу», и даже «фон» сменился на белый, а кадры стали «зелеными». И тоже рассортировались по последствиям, а не времени. Но почему-то почти все хорошее пришлось на детство. Вот он помогает Юльке донести портфель до дома. Вот покупает Марье Петровне продукты, чтобы она сама не носила тяжелые сумки. Вот перевязывает котенку Лапке, собственно говоря, лапу, которую ему перебили камнем дворовые мальчишки. А вот уговаривает отца взять с собой уже большого, наглого рыжего кота Лапку, когда они переезжали. Вот он подросток, учит соседского мальчишку делать удочку, потому что тот очень хочет сам поймать карася и принести маме, чтобы та пожарила его на ужин. А во взрослом возрасте, как оказалось, хорошими были только мелочи. Придержанная прохожему дверь, докинутые соседке десять рублей на проезд, вовремя одолженные другу три сотни, очередной приблудившийся кот, которого он взял домой. Хорошее было. Оно всегда есть, не бывает полностью злых или полностью добрых людей. Но отчего его так мало? И почему так тревожно на отсутствующем у шарика света сердце? Добрые «слайды» уменьшили тяжесть, но ненамного. И все вокруг замигало красным. А потом он моргнул – хотя у него, как будто, нечем моргать? – и оказался в той из своих школ, которую не любил больше всего. Он их много сменил когда-то… Но в этой – его откровенно ненавидели. За очки, за веснушки, за то, что «умный слишком что ли?», за неумение играть в футбол и даже просто за то, что он существует. И откуда-то пришло понимание: он здесь навсегда. Или пока не исправится, то есть, почти навсегда. Уж лучше бы это был обычный христианский ад… Лучше черти с вилами, чем Митька из 7 «Б», который макает твою голову в унитаз, пока никто не видит. Каждый. Чертов. День.