Эта страшная тайна

Небо… хм, если кто-то оттуда смотрит на нас, то сегодня он, явно, предпочел закрыть на все глаза, а для верности еще и оградиться пеленой серых туч. Всегда поражался, как погода влияет на наше настроение: вчера светило солнце и никто не сомневался в том, что вот оно, лето, пахнущее лугами и морем; а сегодня… сегодня создается впечатление, что впереди осень, и никакого лета не было и не будет, нас ждет только бесконечная вереница дождей. Вот и все. Все, что могло быть – уже было, и дальше ничего не будет. Будет, как же! Только не со мной. Впрочем, когда со мной что-то происходило? Я родился, отлично. Вы помните, как вы родились? А может, никто и не родился вовсе, мы просто вдруг возникли из ничего. Родители? А где гарантия, что им это не приснилось? Так каждому из вас однажды приснится дом, сад, счастливые дети… бред это все! Бред! Вам оно нужно? Это ваше треклятое государство внушило, что нужно жить, получать образование, трудиться, рожать детей, воспитывать их. Что из этого списка нужно именно тебе? Мне? Да в том-то и дело, что ничего. Это не бегство от трудностей – я просто не вижу смысла. Результат не стоит усилий, игра – свеч, люди – поисков чего-то в этой жизни. Жизнь. Какое изъеденное молью времени слово. Смысл, ценности… ненужная возня. Человеческий разум – величайшее проклятье. Муравьи-то копошатся и ничего, а людишки думают, изобретают… идиоты. Зачем, к чему? Все равно однажды никого и ничего не будет. Динозавры-то ведь вымерли. Замечательно они жили, между прочим! Уж точно не страдали высоким искусством и достижениями техники. Еду добывали, от врагов спасались, и никакие философские думы не терзали их. Однажды проснулись, только глаза открыли – и все. И мы так же однажды все умрем. Земля просто обязана однажды не выдержать! Только вот мы – не динозавры, пред смертью исстрадаемся почем зря, потом раз – и ничего. А ведь было бы интересно узнать, что там, за гранью… Никто ведь не знает, а кто знает – не скажет уже никому и никогда. Или и нет там ничего. Хочется знать наверняка. Если идти вперед, никуда не сворачивая – дойдешь до неба. Просто потому, что если ты движешься только по одной линии и ни шагу в сторону, то тебя собьет машина, съест медведь, кирпич упадет – продолжите сами. Или вот так – ослепляющий свет фар электрички в глаза, и больше не увидишь ничего. Или увидишь? Никого нет. Значит, поезд будет не скоро. Остается надеяться, что электрички проходят эту станцию мимо. Тут уж как повезет, словно в русской рулетке. Хм… тоже здорово – почему бы не позабавиться, когда уже все равно? Только вот я не мафиози – на раз-два пушку не достану. Ну и хрен с ним. Черт, я даже не знаю, который сейчас час. Впрочем, какая разница. Можно вообще вдаться в рассуждения о том, что время – большая условность, но глупо это сейчас. Еще бы в размышления о смысле жизни вдался перед смертью! Вот они – стереотипы человеческого мышления. По крайней мере, начинает темнеть, хотя с этими тучами не разберешь, какое время суток. Интересно, на каком расстоянии машинист замечает человека на своем пути? Такое забавное чувство – идешь по рельсам, кажется, что по канату. Шатает меня, во всяком случае, сильно; по натянутой веревке не смог бы пройтись. И снова отличный способ, и опять великим русским методом – испытав удачу. Прошел по карнизу – молодец, нет – c’est la vie*. Нет, для верности лучше сесть на шпалы, тогда вероятность быть замеченным резко снижается. Говорят, если приложить ухо к рельсам, можно услышать идущий поезд, даже если он очень далеко. Или к земле? Я не помню. Никогда не задумывался: когда попадаешь под поезд, тебя отбрасывает или просто давит? А какое расстояние от поезда до земли, можно ли в нем остаться невредимым? Тогда уж лучше лечь поперек рельс. Так ведь это делается? Нет, что за глупости! Я лягу, усну, поезд так и не придет, а на утро местная охрана меня вытащит. А если не только вытащит, но и отправит в больничку по адресу – вообще атас! Никем не понятый философ в дурке – это, конечно, круто, но, простите, не по мне. - Эй, парень, ты там живой? Отлично меня уже заметили! Всегда знал, что я неудачник, но чтоб настолько… Ну и что теперь? Бежать прочь, пойти на голос, притвориться, что не слышу? Что-то ни один вариант мне не нравится. - Живой, - даже не знаю, кому говорю это: себе или ему. - Вот и круто. Слышь, вылезай оттуда! Чувак, это не выход! Надо же, меня услышали. Странный он какой-то, «круто». Это, конечно, очень круто, что я только что собирался любезно протянуть свои копыта. - Это вход, - усмехаюсь и почему-то иду к обладателю голоса. Ну а что еще делать? Этот настырный субъект, небось, станет вытаскивать меня, если я сам не пойду. - Знаешь, мой тебе совет: не стоит рваться за закрытую дверь, даже если на ней висит табличка «Билеты в рай. Не дорого», - говорит незнакомец, пока я поднимаюсь по лестнице на перрон. Наконец я могу рассмотреть того, кто по несчастливой для меня случайности пришел сюда. Это совершенно ничем не бросающийся в глаза мужчина лет сорока. Не слишком плечистый, но и не хлипкий, не толстый и не худой – ни одно банальное прилагательное не описывает его, разве что «никакой». Темные джинсы, темная куртка – ничего необычного в одежде. Да с чего я вообще ожидал увидеть что-то неординарное? Пожалуй, единственное, что можно отметить – это небритость, мужчина носил короткую аккуратную бороду. - Самоубийцы в рай не попадают, - замечаю я. - Так может ты еще и верующий? Чего тогда полез туда? Как же несчастный крест, который каждому по силе достается? - Нет, я не верующий. Пожалуй, даже слишком «неверующий». И креста у меня нет, нести нечего. Оттого, видать, и лезу. - Интересный ты человек. Может, присядем? Киваю. В самом деле, почему бы и не поговорить? То же самое я ведь и о нем могу сказать, чем-то располагает к себе этот человек. - Куришь? – отрицательно мотаю головой. Мой собеседник неспешно закуривает и спрашивает. – Тебя как звать-то? - Нет у меня больше имени, - да уж, звучит как-то не так, как промелькнула эта мысль в голове. Но с какой стати мне свое имя первому встречному говорить? - Книжек, наверное, много читаешь. Ого, а я-то думал, что у меня мысли странно скачут! - Много, и из-за этого слишком много думаю. - Сам тоже пишешь? - Пишу, но не книги. - Стихи, песни? Черт, что за странный тип? Или у меня все на лбу написано? - Вы проницательный человек, - говорю это, надеясь, что он не станет выруливать тему обратно в мою сторону. - Работа с людьми многому учит. - Мне угадать, кем Вы работаете? - Все равно ведь не угадаешь. Да и какая разница. - Точно так же, как и имя. - Позволь не согласиться. Работать можно кем угодно, а имя – это ты, и только ты. Его можно поменять, но не потерять. Забыть – возможно, но оно все равно часть тебя. - Глупые условности это. Что человеку с того, что он Ваня Иванов или Петя Петров? - Хотя бы то, что это нить, связывающая тебя с родными. Фамилии, имена, отчества ведь не из воздуха берутся. Вижу, тебя это не убедило. Тогда – простая идентификация. Как другим людям сказать, что ты - это ты? «Я» ведь миллионы разных ходит. А имя – это твое «я», и не важно, Юра Юров или Осип Мандельштам. - Животные-то в природе живут без имен и ничего. - У животных идентификация намного сложнее. Люди бы так не смогли. Просто потому, что нет у нас такого нюха. Вот и обходимся именами – ничего не поделаешь. - Да что ж Вы все про имена! – не выдерживаю. – Я умереть хочу, зачем мне об именах размышлять? - В мире столько вопросов без ответов и нерешенных задач, а ты умереть хочешь! – говорит мужчина в тон мне и улыбается. - Зачем искать ответы, если это бессмысленно? Все равно все умрем! - Знаешь ли ты, сколько человек умерло до тебя? - Много, - просто чтобы что-то ответить. - Много, - кивает он. – И столько же много они оставили после себя. Тебе не обидно уйти, не оставив никакого знака о своем существовании? - Для кого знак? Не станет человечества – и некому оставлять. - Какой ты пессимист. А если человечество никогда не вымрет? - Это не возможно. Всему есть конец. - Откуда ты знаешь? - Я так чувствую. - А Гитлер чувствовал, что нужно уничтожить всех евреев. Где твои доказательства? - Это никто не может доказать. - Вот твой звездный час, - он выбрасывает окурок, точно попав прямо в урну. – Почему бы не направить все свои силы на доказательство своей теории? - Это глупо. К тому же, на такие исследования ни одной человеческой жизни не хватит. - У тебя могут быть последователи. - Прекратите меня переубеждать! Все, что я хочу знать – это то, что будет после смерти. - А что толку? Думаешь, мало таких как ты было? Кому от этого будет польза? - Я не думаю ни о чьей пользе. Почему нельзя хотеть узнать эту тайну для самого себя? - Это бессмысленно. Узнаешь, зачем торопить события? - Нет смысла дальше тянуть. - А какой смысл в такой спешке? Эта страшная тайна умрет вместе с тобой. - Зато я буду уверен, что… - эй, он меня не слушает! Мужик, ты чего? Чего заступорился? - С нами умрет эта страшная тайна… С нами умрет эта страшная тайна… - в пол голоса повторяет он с пустым взглядом. Черт, странный какой-то, а показался нормальным. Что ж мне так не везет сегодня? Да по жизни мне не везет, чего мелочиться! Все, пора домой! Чувствую, сегодня мне ничего не светит. Бросаю последний взгляд на мужчину на скамейке. Он сидит все в том же положении, едва заметно шевелит губами. Ухожу, больше не оборачиваясь. Мужчина очнулся, когда парень-суицидник уже скрылся из виду. - Что ж ты так не вовремя сегодня, моя муза? – тихо ругнулся он, но что теперь поделаешь. В тот же момент в кармане куртки завибрировал телефон. - Да, Вадим, - произнес в трубку мужчина и еще раз огляделся по сторонам. - Привет, Саш. Ну, как успехи? - Не поверишь, еще один. - Им там медом намазано, что ли? Третий уже, да? - Четвертый. - Черт, полиции сообщить, что ли. Не всех же ты найти успеешь. - А толку? Их задержат, и что? Уверяю тебя, ничего хорошего. - Ну, ты помог ему? - Думаю, да. Правда, тут небольшой форс-мажор произошел… - Что там? - Да не важно… Слушай, у меня тут гениальная идея появилась! Вадим, пока я еду к тебе, вспомни все способы суицида, какие ты знаешь. - Васильев, ты меня пугаешь. Зачем тебе? - Нужно. Ты думай пока, я еду, - и отключил трубку. Александр Васильев полной грудью вдохнул холодный воздух, пробубнив себе под нос «это будет шедевр», поднялся со скамейки и неспешно зашагал куда-то все повторяя странные слова: с нами умрет эта страшная тайна. - Смотри, куда прешь! – слышится из приоткрытого окна машины мужской бас, и автомобиль скрывается из виду, скрипя шинами по асфальту. Нет, это определенно не мой день. Даже вот такая простая случайность, и то мимо меня. Сколько людей гибнет в авариях на дороге, почему же я не могу пополнить их ряды? А с другой стороны, водителю определенно повезло. Я-то умру, а ему все это расхлебывать пришлось бы. Ха, забавно бы, наверное, выглядела картина: виновник не в силах перенести грядущее наказание и решает умереть вместе с жертвой. Путь домой кажется каким-то новым, он словно стал длиннее, и столько кругом мелочей, которых я не замечал! И подъезд стал, словно, больше и холоднее. Да ерунда все это. Он таким и был! Дверь на два замка и защелку – на всякий случай. Никогда не замечал, что деревянная дверь и бетонная стена, покрытая тонким слоем обоев, так различаются по температуре. А кусок голой стены еще холоднее. В комнате все тот же бардак. Ну, хоть он все прежний. Те же пыльные книжные полки, тот же ворох бумаг на столе, та же одежда, скинутая горой на стул. И подоконник все такой же пустой и холодный. Открываю окно, и в ту же секунду порыв ветра надувает занавески как паруса, уносит легкие листы бумаги, покрытые строчками мелкого почерка. Только пришел с улицы, а уже так необходим глоток воздуха; мне отчего-то душно как никогда. А тучи все так же закрывают собой небо, и бегут-бегут-бегут… Куда, зачем? Они тоже не знают. Поднимаю упавшие на пол бумаги, собираю вместе то, что хаотично разбросано по поверхности стола. Мои стихи, мои глупые, никому не нужные стихи. Исписанные листы так забавно хрустят. Собственные шаги никогда не казались такими оглушительно-громкими, а коридор, ведущий в кухню, таким длинным и узким. Бессознательно рука тянется к телефону и с силой выдергивает аппарат из розетки. Кажется, последняя связь со мной оборвана. Зачем я это делаю? Не задумывайся, просто повинуйся, не пытайся себя контролировать. Поворачиваю выключатель конфорки. Первый, второй, третий, четвертый… Газовый огонек всегда поражал меня своим голубым цветом. Не знаю, почему; наверное, где-то в подсознании сидит мнение, что огонь должен быть пламенно-рыжим, как в костре. Ну и что теперь? Может, начать считать секунды? Раз, два… Тишину сотрясает мелодия мобильного телефона. Я совсем забыл о нем, он все это время просто лежал в кармане джинсов. Впрочем, не удивительно, мне так редко звонят. На экране высвечиваются четыре буквы, от которых холод проходит по телу. Мама, почему сейчас? Колеблюсь в нерешительности. Нельзя сбрасывать – ответь или отложи телефон. Пальцы чуть дрожат. - Привет, мам, - голос мой почти ровный, в нем едва различима тревожность. - Привет, дорогой! Как ты там? Подожди, не отвечай! Я сразу спрошу, а то ведь могу и забыть, зачем звоню: ты ведь помнишь, что у отца скоро юбилей? Сыночек, приезжай, ты так редко нас навещаешь. Сердце пропустило пару ударов и забилось еще быстрее. - Конечно, - мама, мама, где же ты была все это время? Как это всегда бывает во время телефонных разговоров, не контролируя свои движения, делаю шаг назад и… черт, моя телефонная книжка. Почему она валяется на полу? Черт… Сердце взмывает вверх, норовя выпрыгнуть через горло, и проваливается куда-то вниз. Так всегда бывает, когда вдруг падаешь. Ничего не успев сообразить, лечу спиной вниз. Угол стола. Черт, больно! Или…

С нами умрет эта страшная тайна… С нами умрет эта страшная тайна…

30-31.05.12 * C’est la vie [сэ ля ви] (фр.) – такова жизнь