Слушай музыку и прощай

Сергей сидел в круговороте осыпающейся золотистой листвы. Каждый год Валера назначал ему эту традиционную встречу — в уединенном, заросшем уголке парка на заветной скамейке. В последнее время они виделись не очень часто, и привкус волнения горчил на языке. Со стороны всё выглядело буднично: два старых друга встречаются в честь дня рождения одного из них. Но оба несли в сердцах тайну, укрытую осенними листьями. Тайна одного была такая, что и нельзя сказать, что он желал бы ее забыть, но уж точно хотел оставить в самом потаённом уголке своей памяти. Иногда осторожно думал о ней и как будто усмехался бурной молодости, но не позволял себе вспоминать ничего по-настоящему, потому когда-то решил, это было неправильно. А у другого хранителя эта тайна до сих пор заставляла стучать сердце сильнее: чувства его ничуть не поблекли с годами, и комок подступал к горлу, когда он вспоминал день, оборвавший всё. Тогда Валера, краснея и нервно шмыгая носом, решительно велел списать эту тайну в архив. Вот и сейчас он думает о Валеркиных ладонях, которые он бережно держал и никак не мог отпустить, всё никак и никак не мог это сделать, и тот сам долго не убирал их, хотя Сергей и не удерживал его вообще-то. И Валера потянул наконец руки, и когда их пальцы обожгло последнее касание, он сразу закрылся, ушел в свою скорлупу. А Сережа стоял как был - нараспашку, и чувствовал, как через опустевшие ладони выливается тихим водопадом он сам, вся его сила и всё живое, что было в нём. Наконец он видит знакомую фигуру: Кипелов идет своим подпрыгивающим шагом и взмахивает хвостом. Сколько лет уже он наслаждается этими редкими укромными свиданиями, а всегда так же смущается, как в первые их встречи. Он встал, коснулся руки, обнял... и с силой сграбастал, втягивая родной запах, зарываясь в волосы. На пару мгновений Валера поддается, расслабляется в его объятиях, но тут же берет себя в руки и отстраняется. В последнее время он не позволял Сергею делать ничего лишнего, даже избегал поцелуев. И Сергей боялся настаивать, храня хрупкую ценность того, что он имел: он получал эту улыбку, эти глаза, случайные касания рук в единоличное распоряжение хотя бы на пару часов. Этот большой человек всегда немножко стеснялся и робел: и сейчас, когда они так встречались вдвоем или виделись на всяких музыкальных сборищах по работе; и даже тогда, давно, тысячу лет тому обратно, когда крепкий, но гибкий и ладный, как большая дикая кошка, Валерка плавился в его сильных ладонях. Сергей иногда не верил, что когда-то они были вместе, что Валера позволял ему так много... Он глядел в эти голубые глаза, умеющие быть и теплыми, и ледяными, и видел каменное дно за озерцом теплой дружбы. — Прогуляемся? — Сергей кивнул в ответ, и они побрели, шурша листьями. Валера принялся что-то рассказывать. А Сережа шел рядом с ним, думая, зачем же нужно им так видеться, он был уверен: Валера знал, что бередит его раны, но все равно редкие встречи наедине не прекращались. Он думал, что ему самому уже пятьдесят, и него есть семья, хорошие песни, группа, а рядом с ним человек, так и не ставший его до конца, каждый раз одаряющий собой и ускользающий тут же.  Но сейчас он был рад, что складывается именно так. Валера старательно делал невинный, дружеский вид, да они просто старые друзья-товарищи… Сергей покосился на друга и произнес мысленно: «Валерка, я вот тебя люблю, а ты дурак. Я как могу оберегаю, укрываю тебя. Защищу от чего угодно. И от меня самого тоже…»  Слов про любовь он не произносит вслух. Знает, что они разрушат призрачный мостик между ними — мостик, сотканный из осенней паутины, капель дождя и лучей уставшего осеннего солнца.