Черный ящик Пандоры

Сказать, что старикашка Эдельвейс был назойлив, значило ничего не сказать. Он выскакивал из самых неожиданных мест, караулил меня возле общежития, накидывался из самых темных закоулков со своими требованиями подъемных, высокогорных и прогрессивных, при этом редкая щетина на его подбородке угрожающе дергалась в непосредственной близости от моего лица. Его чудо-машина в черном футляре беспомощно подпрыгивала вслед за ним на щербатой мостовой. — Все подсчитал, — дребезжал он мне в ухо, — Аспирантура три года, потом кандидатская год, потом докторскую надо писать, стало быть, план работы нужен. — План? — рассеянно спросил я, наблюдая, как Витька в стороне корчит мне уморительные рожи, жестами предлагая придушить Машкина. — Какой план? — Известно какой, — внушительно сказал старикашка Эдельвейс, жмурясь от собственной значительности, — научной работы. Как мой научный руководитель, утвержденный комиссией, вы должны со мной разработать план совершенствования моей машины, пока я в аспирантуре буду учиться, шоб она тоже училась. Я подумал дать ему два рубля, с условием, чтобы он от меня отвязался на месяц, но по его лицу понял, что номер не пройдет. Эдельвейс Машкин жаждал трудиться на благо науки. — Вы учебник алгебры законспектировали? — спросил я. — Для восьмого класса, целиком, — гордо сказал Эдельвейс. — Выучили с ей вместе даже «Азбуку радиотехники» этого вашего Кина, будь она неладна. Ждем дальнейших указаний. — Ну, вот что, — в порыве вдохновения сказал я. — Технически она у вас подкована, а вот гуманитарные науки мы несправедливо обошли. Для ее дальнейшего развития и совершенствования совершенно необходимо, чтобы вы обучили ее обществознанию и человеческим взаимоотношениям. Социализировали, одним словом. — Как? — поморгал старикашка. — Впечатывайте ей внутрь описания того, что делают люди вокруг вас, для дальнейшего анализа и обработки данных, прежде чем мы приступим к более сложным действиям. — А какие люди? Любые? — Абсолютно. Задача ясна? — Так точно, — прошамкал Эдельвейс. — Все, что увижу, все ей внутрь впечатаю, а уж она разберет, думатель у ей очень уж мощный, товарищ ученый, верите, самому иногда непонятно, что она отвечает. — Вот и отлично, — рассеянно сказал я, нашаривая в кармане дежурный рубль. — Купите побольше бумаги для нее и приступайте. Сроку вам две недели. В глубине души я надеялся, что по истечении этого срока буду далеко за пределами Китежграда с настоящим черным ящиком под мышкой. Тогда я и не предполагал, чем это обернется. На вечер танцев в китежградский клуб нас уговорил пойти все тот же неугомонный Витька. — Девчонки тут отличные, — сказал он, поворачиваясь перед зеркалом, — хватит киснуть. Потанцуем, развеемся, лето все-таки. Эдик вздохнул. Он с большим удовольствием остался бы в общежитии, но неожиданно Роман его поддержал. — Пойдем, — сказал он. — Все равно товарищ Ирина уехала к тете в гости, и вечер у меня совершенно свободен. Говорят, китежградские девчонки помимо всего прочего отлично поют. Эх, я бы спел дуэтом с какой-нибудь черноглазой! — Это тебе не хорканье вальдшнепов обсуждать, — хмыкнул грубый Витька. В клубе было людно и накурено. Хор на эстраде пел красивую песню о том, что не велят Маше за речку ходить, в зале щелкали тыквенные и арбузные семечки. Витька Корнеев подсел к одной из девушек и, судя по жестам, начал ей рассказывать о покорении космоса, по крайней мере, руками он разводил очень широко. Роман потерялся где-то в задних рядах, и я приметил себе симпатичную девушку с копной рыжих кудряшек. Девчонка искоса посматривала в мою сторону, не забывая демонстрировать гордое равнодушие. — Красиво поют, — сказал я для того, чтобы начать разговор. — Чувствуется живой дух народной песни, не находите? — Да, красиво, — согласилась девушка. — Жаль, что здесь так душно, — повел я дальше наступление. — А на улице прекрасный вечер. — Вечер очень красивый, — подтвердила девушка и неожиданно добавила: — «Оставит в подарок все краски свои, манящее чувство дороги, и пусть на закате молчат соловьи, в сердцах он и в душах у многих». — На Китеже сейчас можно посмотреть закат, — подхватил я. — Хотите прогуляться? — Нет, уже слишком поздно, — ответила с той же улыбкой девушка. — Спасибо за приятную беседу. Она встала и ушла, оставив меня в недоумении. Через пару минут рядом со мной плюхнулся злой Витька. — Не мой день, — сказал он. Хор на эстраде грянул «Среди долины ровныя». Я покрутил головой, но Романа так и не увидел и поддался на предложение Витьки выпить кружку пива. Эдик догнал нас и пошел рядом. У него, судя по выражению лица, поводов для радости тоже не было, хотя и огорченным он не выглядел. Старший магистр появился только после полуночи. Он скинул в шкаф свой парадный пиджак и зашарил по тумбочке в поисках сигарет. — Ну как? — поинтересовался завистливый Витька. — Хорошо провел время? — Очень, — хмуро ответил Роман. — Ты любишь Гумилева? — Нет, — честно ответил Витька. — Тогда не спрашивай. Эдик сделал вид, что крепко спит. — Что-то есть в этом неправильное, — задумчиво сказал Роман где-то через минуту. — Не могу понять что, но — неправильное. Читать стихи хорошо, но не все время же. — А что, и тебе стихи читали? — изумился Эдик, забывший, что изображает спящего. — Читали. Тебе тоже? — «Песнь о Вещем Олеге», — застенчиво кивнул Эдик. Роман перевел взгляд на Витьку. — Жуковский, «Светлана», — сказал тот. — Саша? — У меня было что-то про закат, — вспомнил я. — Действительно, странно. Мои друзья переглянулись, Роман зажег свет. — Версии? — строго спросил он нас, как старший. — Преобразование Ломбера-Кайдановского? — Запаха серы нет, — отклонил Витька Эдиково предположение. — Отворот? Любовная магия? — Стихи не укладываются, — возразил Роман. На улице, словно в ответ на наши предположения, кто-то засмеялся высоким звонким смехом. «Ухажеру моему Я говорю трехглазому: Нам поцалуи ни к чему — Мы братия по разуму!» Девичьи голоса звучали чисто и сильно, словно на концерте. Витька хлопнул себя по лбу, что должно было означать гениальную догадку. — Скажи, — осторожно спросил он, — что ты поручил сегодня старикашке Эдельвейсу в качестве задания? Я пожал плечами. — Ничего особенного. Велел печатать то, что он видит. Описательным стилем, если что. Машине полезно. Эдик горько вздохнул, а Роман изобразил кривую усмешку. — Вот он и пишет, — сказал старший магистр неприятным тоном. — Что видит, то и пишет. — Что же в этом плохого? — удивился я. — Ну сидит безобидный старичок, описывает рассветы и закаты... — Закаты? — болезненно сморщился Роман. — Я дочку товарища Голого неделю развлекал мужественной улыбкой и своим торсом, чтобы этот твой эвристический дед написал, что "меж ими было высокое чистое чувство, свойственное советской молодежи" и зарубил мою инициативу на корню? — При чем тут Эдельвейс? — чувствуя, как у меня слабеют ноги, спросил я Витьку. — При том, товарищ Привалов, что некоторые вещи после удара Круглой Печати иногда приобретают удивительные свойства. Почему, как ты думаешь, Эдик велел ему учебник математики конспектировать? — Почему? — Потому что это безопасно, — рявкнул Роман. — Решением ТПРУНЯ этот ремингтон назначен черным ящиком, а что такое черный ящик? — Универсальный преобразователь. Ящик Пандоры, — тихо сказал Эдик. — Если завтра Эдельвейс напишет, что мы и говорим в стихах, нам придется всю жизнь упражняться в амфибрахии. И гулять с девушками, держась за руки. — И не пить, — добавил Витька. — И не курить, — добил меня мстительный Роман. — Известное науке явление, — сказал Эдик. — Возникает при редчайшем сочетании преобразователя и человека, лишенного связи с реальностью, мыслящего идеалистическими штампами, далекими от жизни. Отсюда берутся книжные герои, которые никогда не бреются, не ходят в туалет и не страдают от несварения желудка. Эдельвейсы. — Какие еще эдельвейсы... — пробормотал я, отгоняя образ Стеллы, декламирующей мне стихи в то время, как я пытаюсь ее поцеловать. — Да какая разница какие! Техника в руках дикаря, — сказал Витька. — Гуманизм он проявил, пожалел народного старичка… Подожди, сейчас этот эдельвейс всех нас выхолостит до идеального образа бесполых ученых, вспомнишь ты тогда девочек Китежграда как Соловей-Разбойник свои зубы. Платонически, так сказать. — Что же делать? — с отчаянием спросил я. — Может, взять топор и разрубить эту чертову машинку? — Не поможет. В некотором смысле она теперь бессмертна. — Провести с Машкиным реморализацию? — Реморализировать человека, и без того набитого пустыми сияющими идеалами? Шутишь, что ли? — Придушить, как Витька предлагал? — Не выход, но как последнее средство рассмотреть можно. Я открыл рот, чтобы спросить, не украсть ли мне у Машкина его машинку и не утопить ли ее в Китеже, как у меня родилась идея получше. Утром следующего дня я выловил Эдельвейса у ларька с пивом, где он сидел на ремингтоне с кружкой в руке. Я вручил ему очередной рубль и велел отставить описания современности и никоим образом не портить думатель машины нелогичным людским поведением. Поручил ему взять в библиотеке "Жизнь животных" Брема в пяти томах и срочно внести в машину информацию о братьях наших меньших. Машкин покладисто кивал, и у меня отлегло от сердца. Даже если у животных и есть идеалы, они им, в отличие от людей, ничем не грозят.