Оставляя позади

Это место уже давно не слышало искреннего смеха — только завывающий в водосточных трубах унылый ветер. Хмурое небо стелется низко, цепляясь аспидным полотном за искажённые скелеты деревьев; иссохшие ветви натужно трещат под напором надвигающейся бури, сбрасывая прогнившую листву на промёрзлую землю. Некогда ухоженный палисадник зарос, практически полностью скрывая от посторонних глаз извилистые, потресканные дорожки и почерневшие окна. Время никого не щадит: ничто, на первый взгляд, здесь больше не напоминает то родовое гнездо, под крышей которого прошли её лучшие и не очень годы, но воспоминания ласковой глухой болью бьют по вискам, срывая с губ хриплый шёпот: — Наконец-то я дома... Огромный куб бетона с каждым мгновением всё сильнее давит на неё стенами, словно пытается раздавить, размазать, не оставив и следа. Непогода грязными кляксами дождя стучится в полуоткрытое окно, насмешливо треплет изодранные занавески. Только назойливая дробь дождевых капель о крышу дома, мерное тиканье часов и оглушительный хрип старого граммофона — для кого-то всего лишь бессвязный набор звуков, но не для Люси. Это её одиночество. Её воспоминания, преследующие по пятам, дышащие в спину, костлявой кистью сжимающие горло, не дающие сделать шаг вперёд. — Может, выключить его к чёртовой матери? — интересуется Нацу, завидев, как болезненно кривится девушка, будто от непереносимой зубной боли. Та лишь качает головой, по привычке натянуто улыбается, едва заметно поднимая вверх уголки губ. До боли знакомый, едва пробивающийся сквозь туманную завесу, мотив убаюкивает, спасительным бальзамом ложится на сердце — вроде бы и лечит, но жжётся, заставляет сдавленно шипеть от боли. Некогда идеально начищенный паркет теперь погребён под толстым слоем пыли, а зеркальные стены испещрены крупными паутинами трещин. Разбиты, растоптаны её воздушные замки, не выдержавшие натиска жестокой реальности, искрошены словно на потеху окружающим по-детски наивные мечты, царапающие горло подступающими слезами. А в спёртом воздухе как назло назойливым призраком витает ненавязчивый мотив венского вальса, который раньше так часто звучал в стенах этого дома. — Потанцуем? — едва слышный шёпот тупым ножом разрезает наэлектризованный воздух. Нацу удивлённо вскидывает брови, но не возражает, лишь молча протягивает подруге руку, помогая подняться с накренённого кресла. Ладонь у Люси холодная — настолько, что даже он невольно поёживается, чувствуя, как по венам скользят осколки битого льда, впиваются в кожу сотнями игл. Дрожащие запястья неуверенно ложатся на плечи, сминают жилетку, словно отчаянно ищут защиты. Медленно поднимая взгляд вверх, Люси встречается с серо-зелёными глазами — и тревожность отступает, даже дышать становится легче, но лишь на мгновение. Смотря словно сквозь друга, она видит в разбитом зеркале собственное отражение, но не это, другое, (не)семилетней давности. Видит залитый светом зал, играющую золотистыми бликами отделку и десятки знакомых (не)лиц — всё как в тумане. Среди них, живых манекенов, она сама медленно погибает, чувствует, как маска всё сильнее прирастает к сердцу, пуская в душу прогнившие корни. Карие глаза смотрят безжизненно, только уголки губ едва заметно подрагивают, изгибаясь в приторно-слащавой улыбке — в точности так же, как немногим ранее. И во всём её облике только эта улыбка и говорит о том, что она живёт. И во всём её облике только эта (не)улыбка и говорит о том, что она ещё существует. Нарядная обёртка от яркой конфеты привлекает, вот только содержимое ей совсем не соответствует — насквозь прогорклое. И все эти сказочно красочные картинки, скрывающие за собой прогнившие, серые тряпки, фальшивые улыбки с пустыми глазами и ядовитый смех расплываются в калейдоскопе, душат невидимой перчаткой, давят на грудь, кружат в вихре безумной, головокружительной пляски, отдалённо напоминающей вальс. И лишь тот самый, тошнотворно-сладкий привкус с лёгким оттенком горечи на губах не забыт. Такой же приторный, как её воспоминания, лезвием скользит по горлу, — ни проглотить, ни выплюнуть. И хотя эти дни уже давно остались в прошлом, Люси почему-то упорно кажется, что если она сейчас не почувствует биение сердца, не ощутит, что действительно нужна кому-то, то непременно исчезнет, растворится в этой лжи, прогнившей маской прилипающей к телу. «Держи меня крепче, Нацу, и не смей отпускать». И парень, словно повинуясь минутному порыву, прижимает её к себе сильно, почти жадно, но с побледневших от холода губ не срывается ни звука. Словно охраняя девушку от окружающего мира, он смиренно ждёт, едва ощутимо поглаживая ладонью потускневшее золото волос, подставляет плечо. Эти стены больше не увидят её слёз, не посмотрят в полные плескающейся горечи глаза — он не позволит. — Теперь это всё позади. Пойдём домой, Люси. В ответ — мягкий кивок. Лишь раз в семь лет, не чаще, они позволят себе вновь окунуться в этот вязкий омут воспоминаний. И тогда её губы вновь тронет слабая, безумная улыбка, вот только привкус у неё будет уже другой — острый, как лезвие, всё ещё скользящее по горлу.