Традиция.

В придорожных мотелях всегда грязно и отвратительно дешево: запах алкоголя за десять баксов витает по комнате, словно призрак предыдущих постояльцев, неотмывающиеся застарелые пятна бледнеют на постельном белье, разводы вокруг лампы походят на чудной кружевной узор. На полу - пустая бутылка Шато Латур 1970 года, осколки разбитого бокала, алмазной пылью блестящие в темноте, и незакрытая фляга с коньяком. Ночь дышит холодом. Ночь дышит звездами, которые не видно из окон мотеля на окраине Нового Орлеана. Ночь выдыхает густой сигаретный дым. Щелкает зажигалка. Фиона затягивается с наслаждением, жмурится, убирая прядь, налипшую на покрытый испариной лоб. Её тело взмокло, спина изборождена кровавыми царапинами, ключицы и шея в свежих лилово-фиолетовых засосах. Она стряхивает пепел, и вглядывается в лицо женщины, лежащей рядом. Миртл стареет. Нити морщин вырисовываются в уголках её мышиных водянистых глаз. Фиона затягивается снова, глубже. И даже позлорадствовать над старой крысой не получается: каждый отпечаток лет, лежащих на Миртл Сноу, точно так же отпечатывается и на ней. В приоткрытое окно прорывается ветер, ночным гостем прерывая размышления Верховной. Она прекращает раздумывать о своём, невидящим взглядом сверля Миртл, и придвигается ближе к той, что всегда была занозой в её заднице. Фиона тушит недокуренную сигарету, не обращая внимания на осыпающийся мимо пепел. Ей становится теплее, только рыжие, несуразно рыжие морковного цвета волосы щекочут голую шею, и это раздражает. Миртл Сноу иногда что-то мычит сквозь сон. Миртл бесит Фиону. Вся, целиком и полностью: её дорогая помада, мерзкая на вкус, её удушающие французские духи, её новое платье с неудобной застежкой, на снятие которого пришлось убить целых пять минут. И тем не менее Миртл - единственная женщина, с которой Фиона Гуд когда-либо трахалась. Вернее трахается с периодичностью раз в два-три года. Добрая традиция - ничего не скажешь. Миртл, кажется, встречается с каким-то никчемным нью-йоркским писакой, очередным мечтателем, чьи "великие труды" годятся только на подтирание задниц в общественных туалетах. Фиона только пару дней назад бросила бизнесмена с огромными доходами и маленьким членом. Между ними просто секс и ненависть. Фиона думает нормально ли это, но, услышав мерное сопение Миртл, просто закуривает вторую сигарету, уставившись в потолок. Одеяло слишком тонкое, чтобы греть, но Фионе лень вставать и закрывать окно: у неё все еще легкая дрожь и слабость в ногах. Всё же серая мышь не так уж плоха в постели - в тихом омуте черти водятся, как говорится. Ночь - время ведьм. Время секса, похоти, танца, в котором Верховная с огромной охотой ведёт. Однако, когда в нём участвуют сразу две ведьмы, правила меняются. Фионе нравится это разнообразие, но в то же время оно и пугает. Фиона ненавидит Миртл за свою ненависть еще больше, как бы глупо это не звучало. За то, что это чувство оставляет следы на её теле, чужой вкус на губах, синяки на чёрной душе. У ненависти много граней, но эта Верховной не по нраву. Не к женщине. Не к ведьме. Только не к этой суке. Ночь светлеет. Молочный туман выливается на спящие улицы. У Миртл аккуратная грудь, бледно-розовые соски и громкие, почти животные стоны. И это совсем не то, о чем Фионе хотелось бы думать, но она еще не протрезвела и может себе это позволить. Еще одну сигарету и пора, решает она. Когда Миртл жалобно скулит сквозь сон, Фиона натягивает на неё съехавшее одеяло, недовольно закатывая глаза. В этот момент Верховная куда сильнее ненавидит себя. Она аккуратно выбирается из постели, быстро надевая на себя нижнее белье, строгое обтягивающее черное платье, туфли на высоком каблуке и самодовольную белозубую усмешку. Подправить прическу и макияж - чуть позже. Фионе главное сбежать до рассвета. Фиона сбегает всегда и отовсюду, считая это своим законным правом. Утро дышит пылью шоссе. По покрытому росой асфальту несется красный кабриолет.